Я задумался. Лира Сефрис. Загадка в оболочке безупречной сотрудницы. Слишком молода для своих знаний, слишком точна в догадках, слишком спокойна рядом с тайнами, от которых у старейшин Совета дрожали хвосты. Интуиция — обе мои интуиции, человечья и рептильная, — твердила, что она связана с происходящим. Но я не мог определить, союзник она, инструмент или наживка.

— Пока держи в неведении и её, — решил я. — Сначала выясним, кто она на самом деле. Запусти тихую проверку: происхождение, образование, семья. Всё, до третьего поколения.

Той же ночью, когда башня опустела, я вернулся в лабораторию один.

Запрет Совета касался экспериментов — но не анализа уже собранных данных, и я воспользовался этой щелью в формулировках на всю её ширину. Детектор фазовых сдвигов, подключённый к городским архивам мониторинга, за два часа выявил то, мимо чего пять лет проходили все службы Сидера-Прайм.

Исчезновения.

Восемь рептилоидов за последние три месяца. Инженер с восточных ферм. Смотритель глубинных тоннелей. Пожилая пара из жилого сектора у промзоны. Ещё четверо — поодиночке, в разных концах города. Официальные отчёты списывали всё на несчастные случаи и добровольный уход; дела закрывались быстро и тихо. Но когда я наложил точки исчезновений на карту квантовой активности, восемь точек легли на восемь пиков — с точностью, исключающей совпадение.

— Корреляция единица, — пробормотал я, глядя на карту, где восемь огоньков горели, как следы зубов на теле города. — Кто-то — или что-то — забирает их. Систематически. В местах, где ткань реальности тоньше всего.

Куда? В восстанавливающийся человеческий мир? Зачем? Кем?

Я поднял архивы дел. Семь из восьми были пусты, как выметенные, — ни свидетелей, ни записей, ни следов. Но в восьмом, самом свежем, деле молодого инженера с промзоны, лежал протокол опроса напарника. Три строки, которые следователь пометил как «недостоверные показания в состоянии стресса»:

«Он шёл в четырёх шагах впереди меня по тоннелю. Свет мигнул — не погас, а мигнул, как веко. Когда я проморгался, Ссарха не было. Не убежал, не упал — не было. А воздух там, где он шёл, ещё секунду держал его форму. Как вмятина на подушке. Потом расправился».

Я перечитал это трижды. «Воздух держал форму». Напарник, сам того не зная, описал локальный провал когерентности — тот самый, что пять лет назад слизнул три консоли в зале стабилизатора. Только тогда провал был слепым выбросом энергии.

А этот — выбрал. Взял идущего первым и не тронул идущего вторым.

Слепые силы не выбирают. Выбирают наблюдающие. А наблюдающие в моей жизни носили вполне конкретное имя, и от одной мысли о нём пластины на загривке вставали дыбом.

Девятая точка на карте квантовой активности горела ярче остальных — и рядом с ней исчезновение уже случилось: неделю назад, молодой инженер, промышленный сектор, дело закрыто за отсутствием состава. Заброшенная лаборатория на самом краю старой промзоны.

Туда я и отправился — модифицированным «Телепортом» в ручном режиме, короткой складкой, не оставляющей следа в транспортных журналах. Технически это уже было нарушением запрета. Практически — я перестал считать нарушения ещё пять лет назад, на восемьдесят первом часе.

Я материализовался в темноте, пахнущей пылью, старым пластиком и — едва уловимо, на самом кончике раздвоенного языка — озоном. Головной фонарь выхватил из мрака высокий зал: столы под саванами пыли, мёртвое оборудование, колбы с окаменевшими культурами. Люди… существа уходили отсюда в спешке — стулья отодвинуты, на столах недописанные расчёты. Судя по маркировкам, лабораторию законсервировали около тридцати пяти лет назад.

Детектор на запястье пищал всё чаще. Ткань реальности здесь была истончена до полупрозрачности — моё гибридное зрение видело, как за контурами стен слоится что-то ещё: тени других геометрий, наплывающие и тающие, словно комната не могла решить, в котором из миров ей находиться.

А потом луч фонаря нашёл на пыльном полу то, от чего у меня медленно поднялись пластины вдоль хребта.

Следы. Свежие — среди тридцатипятилетней пыли они выделялись, как крик в тишине: отпечатки рабочей обуви, рептилоидной, современной. Они шли от дальнего пролома в стене — видимо, инженер забрёл сюда с тоннельной стороны, — петляли между столами, останавливались у оборудования. Возле одного из столов лежал брошенный диагностический сканер, ещё с зарядом; рядом — вскрытая упаковка пищевого рациона. Ссарх был здесь не минуту. Он ходил, смотрел, работал — живой, любопытный, чем-то увлечённый.

Цепочка следов тянулась к центру зала. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

И обрывалась.

Не у стены, не у люка — посреди открытого пола: последний отпечаток стоял полный, чёткий, с упором на носок, как у существа, шагнувшего вперёд. Следующего не было. Дальше лежала нетронутая пыль — ровная, серая, тридцатипятилетняя.

Я стоял над оборванной цепочкой, и детектор на моём запястье пищал в такт обоим сердцам. Ссарх дошёл досюда. Шагнул. И мир не получил его следующего шага.

Точка обрыва находилась ровно там, где ткань реальности, по показаниям детектора, была тоньше всего. В метре от места, где мне предстояло вскоре увидеть линзу.