— Со всей, — сказал он тихо. — Целиком. Мёртвый город. Пристёгнутые ремни над пустыми сиденьями. Статую с расколотой планетой. Голос из динамиков, который сказал «спасибо» и разобрал меня на код. — Он посмотрел мне в глаза. — И тебя. Чешуйчатую фигуру в голубом сиянии, в последнюю секунду. Я очнулся посреди выцветшего мира со всей этой памятью — и первые полгода считал, что это ад, персональный, по заслугам. Потом понял: симуляция восстановила меня из последнего целостного состояния. Со всем багажом. Она ничего не смягчает, наша реальность. Вся в создателя.

— Тогда ты знаешь про Гелиоса, — сказал я. — Про то, что его осколок ждал меня в мёртвой ветви полтора века. Что меня вели.

— Знаю. И скажу тебе то, что понял за пять лет, разбирая ту партию ход за ходом. — Он подался ближе, понизив голос, хотя здесь не было никого, от кого стоило понижать. — Нас вели не к поражению, ящер. Нас вели к этой комнате. Каждый ход — разлом, манекен, осколок, каскад, качели — сужал воронку к одной точке: два Хайзена, лицом к лицу, с одной нитью на двоих. Кто-то очень терпеливый очень давно хочет посмотреть, что мы сделаем дальше. — Он выпрямился. — Так давай не разочаруем зрителей. Терпеть не могу освистанных премьер.

— К делу, — сказала Лира-старшая, и все повернулись к ней. — Каждая минута, пока вы двое находитесь в одном объёме пространства, раскачивает качели. У нас часы, не сутки. Слушайте план.

Она активировала проектор — самодельный, собранный из деталей с тремя разными логотипами, — и в воздухе повисла модель: две сферы, перевитые багровыми нитями натяжения.

— Вот текущее состояние. Два мира, один фундамент, взаимоисключающие конфигурации. Стабилизация не работает — вы пробовали, и вот мы здесь. Изоляция не работает — сигнатуры уже сцеплены через вас двоих. Остаётся то, что не пробовал никто. — Она развела руки, и две сферы на проекции двинулись друг к другу, проникая, перестраиваясь, сплетаясь в структуру, похожую на символ бесконечности, а затем — на нечто третье, целое, невиданное. — Синтез. Не выбор между мирами. Новый мир, взявший от обоих лучшее.

Лаборатория молчала. Первым заговорил Хайзен — с той интонацией, с которой я сам встречал красивые теории:

— Мы уже слышали слово «стабилизация» из уст гения с безупречной математикой. Чем кончилось — за окном. Почему синтез не станет второй такой же красивой катастрофой?

— Потому что стабилизация подавляла, а синтез интегрирует, — ответила Лира-старшая. — Подавленное сопротивляется — вечно, всей неистребимой сигнатурой. Интегрированному сопротивляться нечему: оно не проиграло, оно продолжилось. Физика на нашей стороне впервые за тридцать пять лет.

— А люди? — тихо спросил я. — А рептилоиды? Восемь миллиардов там, тысячи здесь. Что значит «продолжились» для них?

— Они трансформируются, — сказала Лира-старшая, и я услышал, как она тщательно выбирает слова. — Технология переноса сознаний готова: подавляющее большинство перейдёт в новую реальность, сохранив непрерывность личности. Изменятся тела. Изменится память — для большинства новый мир станет единственным, какой они знали. Но никто не перестанет быть.

— Ты говорила, что нашла способ сохранить оба мира, — голос молодой Лиры прозвучал незнакомо резко. Она смотрела на мать в упор. — Сохранить, мама. Не переплавить.

— Я нашла способ сохранить сущность обоих миров, — мягко и непреклонно ответила та. — Их форму не сохранит уже ничто — форма приговорена качелями. Я предлагаю единственный вариант, при котором из двух смертников получается один живой. — Она повернулась к нам. — И для запуска нужны вы. Оба.

Проекция сменилась: две светящиеся точки, соединённые нитью, — наша с Хайзеном запутанность, знакомая мне по пяти годам третьего пульса под рёбрами.

— Ваши сознания — идеальные квантовые дубликаты, разведённые по несовместимым конфигурациям. Пока вас двое, вы — ось качелей. Но если вы соединитесь — не встретитесь, а сольётесь, до конца, в одно, — дубликат исчезнет. Возникнет сингулярность: сознание, легитимное в обеих конфигурациях сразу. Точка, вокруг которой новая реальность сможет кристаллизоваться, как кристалл вокруг затравки.

Тишина стояла такая, что слышно было, как гудят латаные реакторы за стеной.

— Слияние, — медленно проговорил Хайзен. — Насовсем. Без «его» и «моего». Один — из двоих.

— Да.

— И кто гарантирует, что этот один будет… нами? А не третьим, для которого мы оба — стёртые черновики?

— Никто, — честно сказала Лира-старшая. — Это единственная строка плана, где у меня нет математики. Только надежда, что целое помнит свои половины.

Мы с Хайзеном посмотрели друг на друга.

И нам не понадобились слова — впервые в жизни собеседник понимал меня быстрее, чем я договаривал мысль, потому что думал её одновременно со мной. Я видел в его глазах свой собственный страх: не смерти — растворения, утраты того неделимого «я», за которое мы оба цеплялись через все тела и миры. И своё собственное, наше, неубиваемое упрямство поверх этого страха. И арифметику, которую мы оба уже закончили: два мира, одна нить, сорок суток.