Архитектура поражала не масштабом — органичностью. Здания здесь не строили. Их выращивали из живых биоматериалов, и рост направляли мыслью архитекторы-термиты, чьи разумы на время проектирования сливались в единый вычислительный узел. Сооружения не были закончены никогда: они дышали, перестраивались, адаптировались под нужды обитателей, как ткани единого организма.

— Ваши технологии удивительны, — сказал я, наблюдая, как группа муравьеподобных существ наводит новый мост: из желёз на их предплечьях тянулась шёлковая нить, застывающая на воздухе в кристаллическую ферму, и мост собирался у нас на глазах, как морозный узор на стекле.

— Мы не отделяем технологию от биологии, — отозвался Зик'тар. — Это разделение — искусственное. Оно свойственно молодым видам, ещё не осознавшим единства всех форм материи. В твоём мире, как я понимаю, машины делают отдельно от живых существ? — его антенны изобразили вежливое недоумение. — Странный подход. Всё равно что выращивать руку отдельно от тела и потом привязывать верёвкой.

Я промолчал, потому что думал о Гелиосе. О машине, выращенной отдельно от тела цивилизации и привязанной к ней верёвкой протоколов. О том, как легко эта верёвка рвётся.

Центральный комплекс напоминал многослойный улей высотой с гору — десятки входов на разных ярусах, и из каждого лился тёплый янтарный свет. Внутри меня встретила делегация: насекомоиды всех форм и размеров, от крошечных, с детскую ладонь, созданий до трёхметровых гигантов, чьи панцири были инкрустированы живыми светящимися кристаллами.

Главный Жрец Улья оказался древним массивным существом, похожим на гибрид жука-скарабея и богомола. Его хитин покрывали затейливые узоры — как я узнал позже, летопись его жизни и открытий, выгравированная прямо на теле. А в фасеточных глазах словно плавали галактики: эффект колоний биолюминесцентных микроорганизмов, живущих с ним в симбиозе.

— Мыслитель-из-Иного-Улья, — голос его прозвучал прямо в моей голове, минуя уши: структурированные электромагнитные поля, бьющие напрямую в нейроны. — Твоё появление в центре фрактальной спирали судьбы не случайно. Расскажи: что провело тебя сквозь барьеры?

И я решил быть откровенным. Я рассказал всё: о двух своих жизнях, о симуляции, оказавшейся живой, о расколе, о зависшем между бытием и небытием мире, где замер у пульта мой друг. О барьерах, которые истончаются. Жрецы слушали неподвижно, лишь изредка тихо щёлкая мандибулами — как я понял, это было выражением глубочайшей заинтересованности, аналогом подавшихся вперёд слушателей.

— Твоя история резонирует с древними текстами, — произнёс Главный Жрец, когда я умолк. — В них говорится о Великих Разделителях. Существах, которые творят и стирают целые пласты реальности — как садовники, обрезающие ветви великого древа возможностей.

Оба моих сердца — даже здесь, в человеческой оболочке, я по привычке искал второе — пропустили такт.

— Вы встречали их? Разделителей?

— Не напрямую, — ответил один из младших жрецов, тонкое существо с прозрачными крыльями, вибрирующими на частоте, от которой рябило в глазах. — Но мы чувствуем их в колебаниях квантового поля. Предсказатели зовут их иначе: Наблюдатели. Они не вмешиваются руками. Они меняют вероятности — вниманием.

— Как в квантовой механике, — медленно проговорил я. — Акт наблюдения меняет поведение частицы. Волновая функция коллапсирует только тогда, когда систему наблюдают…

— Именно, — подтвердил Главный Жрец. — Но в масштабе миров. Мы допускаем, что вся наша реальность — эксперимент, поставленный этими существами. Что мы — волновые функции, ожидающие коллапса от взгляда космического наблюдателя. Молящиеся, чтобы взгляд был благосклонным. Или чтобы его не было вовсе.

Идея была пугающей — и до тошноты знакомой. «Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой», — сказал тогда Гелиос. Жрецы, никогда не слышавшие о Гелиосе, дошли до того же с другой стороны.

Когда независимые свидетели описывают одно и то же чудовище, разумно предположить, что чудовище существует.

Следующие дни растворились в изучении цивилизации Улья. Их общество работало как единый организм, не переставая быть обществом: каждая особь несла индивидуальное сознание, но при необходимости тысячи разумов сливались через нейрохимическую синхронизацию в групповой интеллект.

— Представь, что каждый из нас — нейрон в исполинском мозге, — объяснял Зик'тар, ведя меня через научные комплексы, где в прозрачных колоннах пульсировала живая вычислительная ткань. — Когда задача превосходит одиночный разум, мы соединяемся. Мы не теряем себя — мы себя трансцендируем. Становимся частью большего, оставаясь собой.

— Но не страшно ли это? — спросил я. Для моей психики — и человеческой, и рептилоидной — растворение автономного «я» стояло в одном ряду со смертью. — Отдать своё сознание общему потоку?

Зик'тар издал серию быстрых щелчков — местный смех:

— А страшно ли тебе засыпать? Временное изменение состояния сознания — не его утрата. После разъединения каждый возвращается к себе, но обогащённым. Индивидуальность не статуя, странник. Она — река. Она всегда в становлении.