ны ложились на длинный стол одна за другой. Мавра распоряжалась так сухо и быстро, что даже старшие архивные помощники, поднятые среди ночи, не смели морщиться при виде кухонных и прачек в святая святых записей. Ольден стоял у входа, проверяя каждого, кто пытался войти, и впервые за все время выглядел не слугой при ректоре, а человеком, который держит дверь между прошлым и теми, кто хочет его переписать.

Мирана сидела за третьим столом.

Перед ней лежала копия списка живых жил, уже не зеркальная лента, а костяные пластины с выгравированными именами. Рядом — чистый лист для показаний. Чистый, тяжелый, почти издевательски спокойный.

Эллара стояла рядом.

Не сидела — стул ей был пока не нужен. Ее янтарная форма держалась лучше, чем в Гнезде, но каждый раз, когда она отходила далеко от Мираны или списка, свет у ее пальцев начинал дрожать. Соренна заметила это первой и молча поставила рядом с ней кружку горячего отвара.

— Пить не могу, — тихо сказала Эллара.

— Зато держать можешь, — ответила Соренна. — Пусть руки помнят, что им положено греться, а не светиться.

Эллара взяла кружку обеими руками.

Янтарные пальцы прошли сквозь глину не полностью, но кружка не упала. Тепло отвара поднялось паром.

— Спасибо, — сказала она.

Соренна резко отвернулась.

— Не за что. Потом котлы.

— Помню.

Тэсса, сидевшая на краю стола с забинтованным локтем, шепнула Ханне:

— Она правда заставит призрачную Эллару чистить котлы?

Соренна, не оборачиваясь:

— Услышу слово «призрачную» еще раз — сама будешь чистить.

— Живую светящуюся Эллару?

— Рин.

— Молчу.

Мирана посмотрела на Эллару и впервые за весь день увидела в ней не только украденную душу, не только боль, не только страшный вопрос «что будет с телом». Она увидела девушку из Нижнего двора, которую здесь ругали, ждали, называли дурой, грели кружкой и обещали котлы. Это было так обыденно, что казалось почти чудом.

Райвард стоял у окна.

Конечно, у окна. Он словно не умел сидеть, когда вокруг кто-то писал его вину на бумаге. Черный плащ лежал на плечах, но ворот был расстегнут, и Мирана видела на его шее следы разорванных цепей: темные рубцы, уже не светящиеся, но глубокие. Эйр-Кхар кружил над академией, иногда проходя так близко от башни, что стекла дрожали. Каждый его круг заставлял архивные свечи клониться к столу.

— Он не улетит? — спросила Ханна тихо.

Райвард повернулся.

— Может.

— Но не улетает.

— Нет.

— Почему?

Райвард посмотрел на Мирану, потом на Эллару, потом на список.

— Ждет, пока мы перестанем держать его дом на чужих именах.

Ханна кивнула так серьезно, будто этот ответ был ей понятнее всех родовых законов.

Мавра положила перед Мираной тонкую костяную пластину.

— Твои показания.

— Я уже написала.

— Это ты написала как человек, который боится лишнего слова. Теперь напишешь как свидетель.

Мирана посмотрела на свой лист. Там было аккуратно, точно, почти сухо: пробуждение в теле Эллары, обвинение в краже печати, Башня Ночного Пламени, выбор Эйр-Кхара, Лазарет, Маргхольд, список, Гнездо.

— А разница?

— В первом ты доказываешь, что не виновата. Во втором — что виновные не спрячутся за твоим страхом.

Мирана долго молчала.

Потом взяла новый лист.

Райвард подошел к столу.

— Мавра.

— Что?

— Мои показания после ее.

— Твои первыми.

— Нет.

Старуха подняла бровь.

— С каких пор ты споришь с архивом?

— С тех пор как перестал ставить подпись раньше вопросов.

Мавра постучала пальцами по столу и неожиданно улыбнулась.

— Ладно. Девочка первой. Пусть Высокий круг подавится непривычным порядком.

Вейлара сидела за отдельным столом, рядом с Дарреном. Она писала медленно. Не потому что не знала слов, а потому что каждое слово, видимо, вытаскивало из нее кусок старой жизни. «Я, Вейлара Морвэн, утвержденная невеста Райварда Кайрэна, свидетельствую…» Она остановилась на этом месте, зачеркнула «невеста», посидела, глядя на чернила, и написала заново: «Я, Вейлара Морвэн, ранее назначенная домом Морвэн для ложного обряда истинности…»

Даррен заметил.

— Это сильнее.

— Это точнее.

— И больнее?

Она посмотрела на него.

— Обычно это одно и то же.

Он опустил взгляд на свою пластину. На его запястье темнел шрам от печати Ольтрея.

— Я не знаю, что писать о своем роде.

— Пишите правду.

— Правда в том, что они отдали меня не из злобы. Из страха и долгов.

— Это не оправдание.

— Знаю.

— Но это часть правды.

Даррен кивнул и начал писать.

Тэсса склонилась к Миране:

— А мне тоже надо?

— Показания? Да.

— Я не умею красиво.

Мавра услышала:

— Красиво не надо. Надо так, чтобы потом нельзя было вывернуть.

Тэсса почесала нос пером.

— Тогда пишите сами, а я скажу.

Соренна резко:

— Чернилами нос не чешут.

— Я думаю.

— Думай другим концом.

Даррен подавился воздухом. Вейлара закрыла глаза, будто молилась о терпении, но уголки губ выдали ее.

Писали долго.

Ночь тянулась не темнотой, а словами. Каждый лист казался маленькой дверью, которую открывали там, где раньше стояла стена. Соренна говорила о Бриныном исчезновении и кухне, которую пытались запугать. Тэсса — о записке, печи, людях без гербов, о том, как бросила бумагу в черное пламя. Ханна — о том, как ее забрали в Лазарет. Рийна и Мейта — о комнате, ремнях, разной боли и том, что их имена в списке были написаны раньше, чем они сами узнали, кто они. Ольден — о ночи, когда молчал, о доме Морвэн двадцать два года назад, о матери Райварда. Ильмар Грейс, вызванный Маврой, пришел бледный и написал свое признание о Лейне Тирэн-Ло, Элларе и следе ритуального вмешательства.

Когда дошла очередь до Райварда, в архиве стало тише.

Даже Тэсса не шевелилась.

Он сел.

Мирана впервые увидела, как Райвард Кайрэн пишет не как ректор. Не быстро, не властно, не привычной подписью под очередным приказом. Он писал медленно, иногда останавливаясь, будто проверял не формулировку, а себя.

«Я, Райвард Эрден Кайрэн, глава дома Кайрэн и ректор Академии Кхарн-Вейр, свидетельствую: после Северной Стужи подписал второй протокол стабилизации Эйр-Кхара, не потребовав полного раскрытия источников крови и магии. Не знал о Лазарете Черной Жилы в его нынешнем виде, но признаю свою ответственность за подпись, которая позволила Совету продолжить скрытые действия под защитой моего имени. Признаю, что считал Эйр-Кхара безумием и подавлял его сопротивление, не задав вопроса, против чего он сопротивляется. Признаю, что Мирана Лайт в крови Эллары Тирэн-Ло не является моей собственностью, моим лекарством, моей обязанной избранной или цепью моего дракона. Признаю Эллару Лейну Тирэн-Ло живой душой с правом ответа. Признаю всех носителей живой жилы людьми, а не материалом защиты драконьих домов».

Мирана читала через его плечо и чувствовала, как каждое слово входит в архив тяжелее печати.

Мавра, прочитав, молча поставила свою отметку.

— Хорошо.

Райвард поднял глаза.

— Для Высокого круга?

— Нет. Для начала человека.

В архиве снова стало тихо.

Потом Тэсса шепнула:

— Старуха умеет бить без сковороды.

Соренна, не глядя:

— Учись.

К рассвету первые копии были готовы.

Высокий круг должен был получить их через огненного курьера дома Кайрэн, через архивную птицу Мавры и через младший канал Ашкайр, который Даррен настоял использовать, хотя заметно боялся реакции семьи.

Но Севарн тоже не ждал.

За час до рассвета в Архивную башню вошла официальная весть.

Не письмо — приказ, принесенный серебряной птицей Высокого круга. Птица пролетела прямо сквозь закрытое окно и рассыпалась над столом ровным светом.

Голос был старым, мужским, чужим.

«Высокий круг Севеннора, получив предварительное сообщение лорда Севарна Ольтрея о кризисе драконьей истинности в Академии Кхарн-Вейр, постановляет: до полного разбирательства ректор Райвард Эрден Кайрэн временно отстраняется от управления академией; дракон Эйр-Кхар подлежит повторному ограничению; носитель крови Тирэн-Ло, известная как Эллара Тирэн или Мирана Лайт, передается под охрану Высокого круга; все лица Нижнего двора, названные живыми жилами, подлежат учету и охране; Вейлара Морвэн возвращается в дом Морвэн до проверки клятвенного состояния».

Свет погас.

Никто не говорил.

Потом Соренна медленно произнесла: