Шаги приближались. Я уже слышала дыхание — ровное, спокойное, без малейшей одышки. Человек дышал так, будто не шел, а стоял на месте.

Я медленно, стараясь не скрипеть креслом, повернула голову в сторону входа.

И вдруг шаги стихли.

Прямо за моей спиной.

Я замерла, боясь пошевелиться. Волосы на затылке зашевелились. Я чувствовала, что за моей спиной кто-то стоит. Я не видела, не слышала — но чувствовала каждой клеточкой кожи.

Тишина давила на уши. Я слышала только стук собственного сердца — громкий, частый, испуганный.

А потом из темноты шагнул ОН.

Я не заметила момента, когда он появился. Еще секунду назад там была пустота, чернота, и вдруг — он. Возник из ниоткуда, как призрак, как порождение ночи, как кошмар, который вдруг обрел плоть и кровь.

Высокий. Очень высокий. Наверное, под два метра. И при этом худощавый, почти аскетичный. Черный костюм, идеально сидящий на широких плечах, белоснежная рубашка, тонкий галстук. Запонки блеснули в свете моей лампы — серебро, дорогое, старинное.

Но не одежда заставила меня замереть. И не его внезапное появление.

Лицо.

Бледное. Не просто светлая кожа, а именно бледное — белее, чем у любого человека, которого я когда-либо видела. Как мрамор. Как снег. Как у статуи в музее, которую вдруг оживили темной магией.

Резкие скулы, тонкие губы, прямой нос. Темные волосы, зачесанные назад, открывающие высокий лоб. И глаза. Черные, глубокие, немигающие. Глаза, в которых не было ничего человеческого. Только холод, только тьма, только древняя, пугающая мудрость.

Он смотрел на меня сверху вниз, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Спрятаться. Исчезнуть. Потому что такого взгляда я не видела никогда в жизни. В нем не было злости, не было угрозы. В нем было что-то похуже — абсолютное, ледяное равнодушие. Как у хищника, который рассматривает добычу и прикидывает, стоит ли тратить на нее силы.

— Что вы здесь делаете в такое время? — спросил он.

Голос у него оказался под стать внешности. Низкий, глубокий, холодный. Ни капли эмоций, ни грамма тепла. Просто констатация факта: ты здесь, я здесь, объяснись.

Я открыла рот, но звук не вышел. Попыталась сглотнуть — в горле пересохло так, будто я неделю не пила. Попыталась вдохнуть — воздух застрял где-то в груди.

Он ждал. Не шевелился, не менял позы. Просто стоял и смотрел на меня своими черными глазами, и каждая секунда этого молчания длилась вечность.

— Я... — наконец выдавила я. Голос прозвучал хрипло, испуганно, жалко. — Я работаю. Проект... аврал... нужно сдать к утру.

Он моргнул. Один раз. Медленно, как ящерица.

— Время — половина второго ночи, — сказал он. — Ваша смена закончилась восемь часов назад.

— Я знаю, — пискнула я. — Но дедлайн... Тимур Юрьевич сказал, что если я не сдам...

— Тимур Юрьевич, — перебил он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на презрение. — Ваш непосредственный руководитель.

— Да.

— И он приказал вам работать ночью?

— Не приказал. Сказал, что если я хочу получить премию...

— Премия, — повторил он. Тоже холодно, тоже без эмоций. — Из-за премии вы решили рисковать своей безопасностью? Одна в пустом здании, ночью, без охраны?

Я не знала, что ответить. Потому что в его устах это действительно звучало глупо. По-детски глупо. Но когда Тимур Юрьевич говорил мне про премию, это звучало убедительно. Жизненно важно.

— Я не думала, что здесь кто-то будет, — пробормотала я. — Обычно по ночам никого нет.

— Обычно, — согласился он. — Но сегодня есть я.

Он сделал шаг вперед и оказался прямо перед моим столом. Теперь нас разделял только этот жалкий деревянный барьер, заваленный бумагами и пустыми чашками. Я смотрела на него снизу вверх и чувствовала себя муравьем перед сапогом.

— Вы знаете, кто я? — спросил он.

Я кивнула. Язык все еще отказывался мне подчиняться.

— Тогда вы должны понимать, — продолжил он, — что я имею полное право спросить, что здесь делает мой сотрудник посреди ночи, без согласования, без ведома службы безопасности.

— Я не думала...

— Это уже очевидно. — Он обошел стол и остановился у моего кресла. Теперь он был совсем рядом. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — древесный, терпкий, очень дорогой. И еще что-то. Что-то неуловимое, почти нереальное. Холод. От него веяло холодом. Не физическим, а каким-то внутренним, глубоким, как из открытой могилы.

Я поежилась.

— Вам холодно? — спросил он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Нет, — соврала я.

— Врете. — Он наклонился и взял со стола мою кружку. Посмотрел на остатки кофе на дне, поморщился. — Это вы пьете?

— Да.

— Гадость.