— Ты слышал. Я была влюблена в Никиту. И просто не могла допустить брака с мужчиной, которого даже не знала.
— Ты… — голос отца хрипнет, он будто захлёбывается им. — Ты… Ты позволила мне, своему отцу, испортить отношения с уважаемым человеком, чтобы… Чтобы сбежать с… Ты вообще понимаешь, что натворила? Как меня опозорила, а?
— Теперь да.
Я отвожу взгляд. Поздно стыдиться. Теперь уже ничего не изменить. Но по какой-то совершенно идиотской причине мне невыносимо стыдно.
— Я же развернул против них настоящую войну, — в голосе отца больше не гнев, а какое-то странное неверие. — Я мог их уничтожить. Я думал, он посрамил мою честь. Человек, которому я доверял, как брату… А это… ты?! Все время ты?! Как тебе хватило совести сюда явиться?
Отец делает шаг ко мне. Я ни на миллиметр не отступаю. Не потому что такая смелая. О, нет. А потому что просто не могу пошевелиться.
— Для себя я ничего не прошу, — в противовес его, мой голос звучит тихо-тихо. Отец замолкает, возможно, наконец, расслышав в этой тишине то, что он никак не ожидал. Может быть — зрелость. Может быть — покаяние. А может быть — банальную неприкрытую правду.
— Говори, что хочешь, и чтоб ноги твоей больше здесь не было!
— Хорошо. Я хотела тебя попросить прописать Ками в доме.
Отец открывает рот, наверняка чтобы мне отказать, но я его перебиваю рассказом о том, как Никита буквально похитил дочь. Показываю иски, которые планирую подать, в какой-то горячке убеждаю, что без этой чертовой прописки выиграть дело будет сложнее.
— Хочешь, чтобы я поговорил с судьей?
Это было бы идеально. Но я ведь помню, что он запретил мне его просить…
— Нет. Мне нужна лишь прописка для Ками. Со всем остальным я и сама справлюсь. Не сомневайся.
— Ты уже не справляешься. Скидываешь ребенка на мать. Еще и ее впутывая в свои интриги!
— Я же объяснила, почему Ками не может ходить в садик! Ты мог бы надавить на Никиту, и этот вопрос решился бы сам собой.
— Надавить? Я кто, по-твоему?
— Не знаю, — психую я. — Но давить на ни в чем не повинного Байсарова у тебя получалось неплохо!
Отец багровеет. Я бью по самому уязвимому. В который раз меня подводит моя бедовая горячая голова. Но что уж…
— Убирайся с глаз моих!
Сжав руки в кулаки, торопливо шагаю к дому.
— Ками, солнышко, собирайся. Поедем домой.
— Что происходит? Как все прошло? Только не говори, что вы опять поругались! — пытает меня мама, пока Камила носится по дому, собирая свои пожитки.
— Мы просто поговорили, — мямлю я.
— Лейла!
— Прости, мам. Нечего мне сказать. Прости, что втянула тебя в свои проблемы. Пока…
— Как это «пока»? Мы увидимся?
— Если отец будет не против.
— А садик? — в отчаянии мама встряхивает руками и оборачивается к ведущей на задний двор двери.
— Не знаю. Что-нибудь придумаю. Вы, главное, не ругайтесь из-за меня. Хорошо? Не хочу, чтобы вы ссорились.
В носу мучительно щиплет. К глотке подкатывают слезы досады. Ведь… Если так разобраться, никто из нас не виноват в том, что получилось так, а не иначе. Мы все — заложники своих стереотипов.
Камила уже натянула кроссовки, крепко держит зайца. И, что хуже всего, молчит. Это значит — она поняла, что ее отвергли. Поняла больше, чем должна. И больше, чем я бы хотела.
— Ками, ты готова?
— Готова, — кивает она, не глядя ни на меня, ни на бабушку.
Я беру её за руку. Мама открывает дверь. Я ступаю на выложенную красивой тротуарной плиткой дорожку. Прощаясь со своим прошлым теперь уж навсегда. Но стоит нам с Камилой дойти до калитки, как из сада выход отец. Уже без пиджака. В одной рубашке. Смотрит тяжело. Давя этим молчанием.
— Завтра утром, — говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь, — вас будут ждать в паспортном. Не забудь документы.
Я замираю. Мама охает. А я просто не верю своим ушам. Он…
— Ты нам поможешь? — зачем-то интересуюсь я. Отец морщится:
— Не задавай лишних вопросов. И давай уж езжай, пока я не передумал, — и вновь скрывается в густых зарослях сада. Мама поворачивается ко мне. Она вся в слезах. И мне хочется задержаться, чтобы ее утешить. Хочется успокоить… Но мне ясно дали понять, что несмотря на некоторые поблажки, места в этом доме мне нет. Да и такси подъезжает к воротам.
— Спасибо за все, — шепчу я и тяну за ручку Ками к калитке.
По дороге домой пытаюсь как-то утрясти в голове события этого вечера. Вечера, когда было так много сказано. Я даже немного собой горжусь, что нашла, наконец, смелость рассказать правду. Мне терять нечего, а вот Байсаровым — которым мой отец мстил без всякой на то причины, очень даже. Может, он и не подарок, но все же умеет признавать свои ошибки.