– У тебя выявили хламидиоз, Влад, мне прислали твои анализы из больницы.

Его лицо каменеет, но взгляд направлен вперед, на дорогу. Молчит. Стискивает челюсти.

– Ты мне изменяешь? – уже тише спрашиваю я.

В ответ – снова тишина.

У меня внутри всё падает. Обрывается та ниточка доверия, на которой держалось мое спокойствие. Уходит с надломом вера, придающая мне уверенности в будущем.

Изменяет…

Он ничего не отвечает, но в этом нет нужды.

Я вижу всё собственными глазами.

Его трясущиеся на кожаной обивке руля пальцы. Тяжелое дыхание с сипением при выдохе. Дергающееся веко на правом глазу.

Мои собственные руки трясутся, и я сжимаю ладони в кулаки, задыхаясь от прерывистого дыхания.

Он продолжает молчать, будто разговор сам собой утихнет, и я окончательно взрываюсь, хватая и дергая несчастный руль на себя, чтобы Влад обратил на меня, наконец, свое чертово внимание.

– Хватит молчать! Кто она?

– Хватит молчать! Кто она? – кричу я, не контролируя себя.

Машина в этот момент виляет, и Влад тормозит у обочины, отчего я не удерживаю равновесие и ударяюсь головой о боковое стекло.

– Ты что творишь? Мы могли слететь с дороги и перевернуться! Столкнуться с другой тачкой и попасть в массовое ДТП!

Влад не кричит на грани, а цедит каждое слово сквозь зубы так жестко, что меня пробирает холодом и чувством вины. В крови гуляет адреналин из-за чуть не случившейся по моей вине аварии, и я замолкаю, пытаясь унять заполошное дыхание.

Молчу, не отвечаю Владу, а затем зажмуриваюсь и не могу сдержать слезы. Сама не замечаю, как уже рыдаю в голос, громко всхлипывая и пытаясь сквозь туман перед глазами найти в своей гребаной сумке несчастные салфетки.

– Хватит, Варь, мы же целы, – смягчается Влад, а когда тянет ко мне руку, я дергаю плечом и отодвигаюсь ближе к окну.

– Не прикасайся ко мне! Не трогай меня!

Никогда со мной не случалось такой истерики, даже в прошлые беременности, но мне вдруг становится противно от самого присутствия Влада.

Он мне изменил.

Пусть не ответил прямо, увильнул от вопроса, но я не могу больше обманываться, надеясь, что всё образуется, и всё это мне лишь кажется.

Я плачу, не в силах сдержать слезы, а сама корю себя за проявление слабости в присутствии неверного мужа. Не так я хотела провести наш разговор. Не так.

Я ведь всегда была гордой девчонкой, никогда не позволяла унижать себя или притеснять, а в итоге оказалась одной из миллионов женщин, которых предал муж. Втоптал меня своими извалянными в дерьме башмаками в грязь, растоптал всё то хорошее, что когда-то между нами было, а когда всё всплыло наружу, даже не может сказать мне в лицо правду. Ведь она омерзительна и неприглядна. О таком не расскажешь ни друзьям, ни родственникам, ни детям. Слишком стыдно. Слишком противно.

Да и что я кому скажу? Что муж на старости лет до того потерял голову, что заразился сам, а еще мог заразить и меня, его беременную жену?

На место истерике приходит прерывистый смех, от которого сжимается всё в груди, и я бью себя ладонью по левой стороне в области сердца. Надеюсь его унять и прекратить страдать хотя бы на время. Мне отчаянно нужна передышка, и я судорожно пытаюсь вспомнить, когда мы в последний раз делили постель. Две недели назад? Или месяц?

– Как давно ты с ней спишь? Неужели к своим годам обзавелся сединой, но не умом? Неужели тебе, как маленькому, нужно объяснять, что существует защита? Сейчас же двадцать первый век на дворе, Влад, – с горечью монотонно произношу я.

– Это всё, что тебя интересует? – досадно выдавливает он из себя и стискивает пальцами руль до побелевших костяшек.

Они сбиты в кровь, что я замечаю только сейчас, но вытравливаю из себя желание поинтересоваться, где он так поранился. Не мое это больше дело.

– Да! Ты заражен хламидиями, Влад! И да, это всё, что меня сейчас интересует! Господи! Ты заразил меня и нашего ребенка. Принес от любовницы инфекцию! – кричу я в слезах мужу, который даже не раскаивается, не падает к моим ногам и не кается.

Я ожидала хотя бы элементарного уважения к себе, попыток получить прощение, чувства вины в его взгляде, но никак не перекатывающихся желваков на скулах и его трусости, что он даже не может прямо посмотреть мне в глаза. Понимает, что виноват, но даже сейчас не готов этого признать.