Когда врач приподнимает больничный халат на мне и осматривает живот, я не опускаю взгляд. Знаю, что увижу там неприглядный шрам, и пока не готова на него смотреть.

– Побудете неделю в больнице, будем наблюдать за вашим состоянием. Судя по отсутствию симптомов, сотрясения у вас нет, но чтобы исключить другие последствия аварии, кроме перелома ноги, необходимы дополнительные анализы. Как для вас, так и для ребенка.

Я киваю, не спорю с врачом, ведь ему лучше знать. Я не в том возрасте, чтобы куда-то вскакивать и бежать, считая, что я сама всё лучше знаю. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Мы поставим вам капельницу, вы потеряли много крови, так что пока не вставайте. Медсестра измерит вам давление и температуру, если почувствуете недомогание, сразу же сообщите ей, и она позовет меня.

– А когда мне принесут ребенка? – выдыхаю я.

– Через час, как только вам еще раз обработают шов.

Шаповалов уходит, что-то говорит медсестре, которой на вид лет сорок. Я ловлю на себе ее добрый взгляд, и напряжение меня слегка отпускает.

– Мне позвать вашего мужа? – спрашивает она, накидывая на меня простынь.

– Мужа? Вы ему позвонили?

Меня обдает испариной, и я снова покрываюсь липким потом.

– Нет, что вы. Он как узнал об аварии, сразу же примчался, на уши всю больницу поставил. Повезло вам с мужем. Так за вас переживал.

Вот тут я бы с медсестрой поспорила, но ничего ей не говорю. С затаенным дыханием смотрю на дверь, словно оттуда вот-вот выскочит ядовитая змея.

Что Влад тут делает? Неужели хочет сразу же сделать тест ДНК? Так не терпится от нас избавиться?

Когда медсестра выходит, установив мне катетер, я смотрю на дверь, затаив дыхание. И когда она открывается, сглатываю, ощущая, будто боль в животе усиливается. Вряд ли она пройдет в ближайшие две недели, ведь мне сделали кесарево, но сейчас я об этом не думаю.

Всё, что занимает мои мысли, так это слова медсестры о моем муже. Произойди авария и экстренное кесарево месяц назад, я бы поверила тому, что Влад поднял на уши всю больницу и торчал тут всё то время, что я была в операционной, но сейчас в моей душе царит недоверие.

Не мог это быть мой муж. Не мог…

– Я согласна на тест ДНК! – выпаливаю я, прежде чем муж входит. В тот же момент, когда в проеме появляется его тело.

– Что? – хмурится вдруг посетитель, и я осознаю, что это не Влад. Нет. Это Тихон Авдеевич Пахомов.

Я так удивлена, что не отвечаю на его вопрос, а смотрю на него с открытым ртом, словно идиотка, ляпнувшая совершенно не то. Не в том месте, не в то время.

– Это я не вам, – говорю я, как только прихожу в себя. Неловко зажимаю в кулаке ткань покрывала, надеясь, что оно не слетит с меня. Чувствую себя уязвимой перед начальством, ведь выгляжу неприглядно, явно старше своих лет, после произошедшего-то неудивительно.

– Не вам? – удивляется и он, даже хмурится невольно, словно ему что-то не нравится. – Мне казалось, мы давно перешли на ты.

Я молчу. Мне нечего сказать, ведь в этот момент я вспоминаю, что он посторонний мужчина, у него своя личная жизнь, с множеством женщин, которые явно моложе меня. Голос, который я услышала в телефоне перед аварией, явно принадлежал не Ольге из прокуратуры.

Отчего-то становится горько, что и он такой же, как остальные мужчины. Ничем не лучше того же Влада. Изменяет Оле с какой-то другой девицей.

– Не думаю, что это будет уместно, Тихон Авдеевич, – отвечаю я, так как он ждет от меня пояснений. – Вы мой начальник, я – ваша подчиненная. Есть такое понятие, как субординация. Прошу прощения, что забылась.

Я хотела добавить, что глупо понадеялась на нечто большее в моем положении, но не стала так унижаться. Достаточно и того, что он был не слеп и явно видел, что я смотрю на него не как на своего босса. Он ведь не юнец, а взрослый мужчина, который слету должен распознавать такие сигналы. Свое же поведение списываю на гормоны из-за беременности и желание заполнить пустоту в душе после предательства.

Я ведь вела себя, как какая-то влюбленная малолетка, потеряв остатки гордости, и чего ждала? Такой мужчина, как Пахомов, не посмотрит на женщину, не ведающую, что такое самоуважение.

Пахомов сжимает зубы, но молча стоит напротив, перекрывая мне обзор на дверь. Я же скольжу взглядом по палате, надеясь, что он всё поймет и просто уйдет, оставив меня в покое, не станет меня добивать, но мои мысли он не читает, а потому этого не делает. Но когда наконец заговаривает, от холода в его голосе мне становится неприятно.