Не знаю, как долго я могла приходить в себя, лежа в палате, но за закрытой дверью вдруг слышу какие-то знакомые голоса, полные тревоги. В груди растекается нехорошее предчувствие, и я подхожу ближе, надевая обувь и хватая лежащую на тумбе сумку. Куртки нигде не видно, но мне всё равно.
– Что делать, Марк? А если она потеряет ребенка? Марьяна отправится в тюрьму, – слышу я потерянный голос Анны, матери Марьяны.
– Ты позвонила Тихону?
Напряженный тон Марка настораживает, как и сам факт их присутствия у моей палаты. Рядом со мной нет ни врачей, ни медсестер, на окнах решетки, и сердце снова начинает стучать быстрее. К горлу подкатывает очередная волна страха, застрявшая там комом, и я прижимаю руку к груди, пытаясь унять заполошное сердце, которое никак не желает успокоиться.
Черт. Что происходит?
Паника нарастает, и я снова кладу руку на живот. Малыш, словно чувствуя мои переживания, опять пинается, и мне немного становится легче. С ним всё в порядке.
Я пытаюсь воскресить в памяти, что произошло после того, как Марьяна толкнула меня в спину, но как бы не силилась, воспоминания заперты в глубинах моего подсознания.
Боли в теле не ощущаю, но списываю это на стресс и шок, но сейчас даже рада этому.
– Позвонила, – звонкий голос Анны. – Он сейчас приедет. Наша девочка не сядет в тюрьму, ты меня слышишь, Марк? Подними свои связи и придумай что-нибудь.
– Не паникуй раньше времени, Ань. Сейчас врач вернется, узнаем у него, что и как. Может, ты зря переживаешь, и с Варварой всё хорошо, и она не пострадала.
– Сомневаюсь. Сама-то она жива, а что с ребенком? Ты слышал, что медсестра сказала? Они готовят срочно операционную, вызвали даже Шаповалова, это лучший хирург по области, если не по стране. Что-то не так, Марк, и нам нужно решить проблемы до того, как приедет полиция. Благо, что мы были неподалеку и приехали раньше них.
Анна печется о своей дочери, и я как мать в какой-то степени ее, конечно, понимаю, но простить… Нет. Этого я никогда не прощу.
Если до ее слов я была уверена, что со мной и ребенком всё в порядке, то теперь, когда знаю, что в больнице все паникуют, и сама начинаю переживать во сто крат сильнее прежнего.
Операционная… Шаповалов… Лучший хирург…
Неужели со мной всё настолько плохо, и меня вскоре начнут готовить к операции?
Пульс учащается, барабанит в ушах, а тело обдает испариной. Я открываю сумку в поисках телефона, но не нахожу его. Неужели Алёхины отобрали, а теперь и сами стоят у двери, чтобы не дать мне сбежать или связаться с кем-то из родных?
– И что ты предлагаешь, Ань? – снова звучит мрачный голос Марка. – Подкупить врачей и свидетелей? Их слишком много, Ань, мы не успеем. Мы и так представились родственниками Варвары, чтобы быть в центре событий и держать руку на пульсе, а ты хочешь от меня невозможного. Благо, Марьяна не дура и вернулась в больницу, сымитировав обморок. Влад с ней и не знает, что она натворила.
– Ты хоть что-то можешь сделать сам, Марк? Почему я должна обо всем беспокоиться одна?
Я впервые слышу, что Аня говорит таким жестким тоном. Будто по ту сторону двери не моя бывшая подруга, которую я знала много лет, как приветливую и справедливую женщину, а какая-то стерва, не считавшая зазорным ходить по чужим головам.
– Ты? – усмехается Марк, но я слышу, что он обижен на жену. – Может, ты хотела сказать, твоя семья? Ты ведь Тихона вызвала, чтобы он решил нашу проблему, даже не надеясь на меня, не так ли? Ты никогда в меня не верила.
Неприятно слушать их семейную перепалку, до которой мне нет никакого дела. Мои мысли больше заняты тем, как бы выбраться из палаты и позвать на помощь. Раз есть свидетели, значит, скоро приедет полиция.
– У Тихона связи в полиции и на верхах, Марк, так что не говори глупостей. Ты же просто бизнесмен, так что не сравнивай даже.
Аня уверена, что Тихон, ее сводный брат, уладит вопрос с Марьяной и не даст посадить племянницу за покушение на меня и моего ребенка, но я больше задаюсь вопросом, что по этому поводу думаю я сама.
Марьяна ведь и правда племянница Тихона, но в глубине души я уповаю на то, что он не станет злоупотреблять своим положением и выгораживать детоубийцу. Аня сколько угодно может считать, что ее дочка ни в чем не виновата и просто ошиблась, ведомая гормонами, но я не собираюсь даже мысленно как-то выгораживать эту мелкую дрянь.
Меня настолько сильно охватывает злость, что я крепче сжимаю сумку одной рукой, а второй хватаюсь за ручку и с силой резко тяну ее вниз, открывая дверь. В груди всё печет, а лицо пылает, но мне хочется посмотреть на Аню, которая теряет человеческий облик в попытках “спасти” дочь.