Неся службу, он временами мучился коликами в почках, а ныне слушая рекомендации лекаря физически, в самом прямом смысле этого слова, Игорь Андреевич, конечно же, находился в своей уютной приёмной комнате. Эту меблированную квартиру, он купил недавно на втором этаже в новом доме, что расположился во дворах таких же новостроев. У самых Никольских ворот. И он действительно стоял возле окна, рассматривая московский дворик чужого дома вдалеке. Рассматривал, уже вовсе не вникая в происходящее.

Он отдалялся от действительности.

Мысленно офицер, в который раз был в октябре одна тысяча восемьсот двенадцатого года, на борту «Юпитера» - парусного корабля Балтийского флота Российской империи.

***

В составе эскадры они вышли из Кронштадта, направив свой взор на Англию. Воюющие державы - союзницы, они подразумевали совместные действия против Франции, и Игорь Андреевич с мадемуазель Филис-Андрие были единственными пассажирами, взятыми на борт только благодаря милости Платона Алексеевича – контр-адмирала эскадры и просто человека, неравнодушного ко всему прекрасному.

Они старались сбежать не только от войны, но и от самих себя, наверное.

Ещё будучи в Москве, мадемуазель Жаннетта Филис- Андрие вдруг в одно мгновение стала иной. Задумчивой и бледной, вздрагивающей от звуков шагов, горничных и половых в гостинице.

«- Мой друг, мы верно заблудились в этой огромной стране, вернёмся в Питер, а после я хочу морем отбыть в Англию».

Эти слова прозвучали всего единожды. И после будто все остальные их отношения, они были подвластны только этой цели.

Он видел страх в её глазах и будто ловил мысли, о том, что она лишилась важной для неё поддержки из вне. А однажды подметив, что он весьма сдержанно оплачивает их счета, мадемуазель совсем не вдруг, а действительно решилась покинуть Первопрестольную, разорвав все договорённости о своих выступлениях.

Это произошло мгновенно: - проснувшись утром, они к вечеру уже стремительно покидали город. Он не видел её такой ранее. В некоторых речах мадемуазель Жаннетты звучала мысль, что против её соотечественников начались гонения в России и французов, совершенно непричастных к деяниям Наполеона, судят военными судами и трибуналами, а после вместе с остальными пленными отправляют в Сибирь.

Она просила сопровождать её в Санкт-Петербург, самостоятельно оплачивая все их расходы в дороге. Она будто взяла его внаем. Он гнал от себя эти мысли, встречая взглядом, в который раз взгляд возлюбленной.

Не говоря о многом, прикрывая глаза, будто отдаляясь, мысленно; продолжая дарить своё расположение, женщина прикрывалась им как щитом повсюду. Держась уверенно за его руку, взошла она в экипаж в Москве, и также уверенно на палубу линейного судна в Санкт- Петербурге.

Уже тогда было понятно, что от него ускользает нить чего-то очень важного в их отношениях. Словно нить Ариадны, лишённая физической своей личины. Он упустил момент, когда эта нить стала очень тонкой, практически невидимой. Раньше он чувствовал её натяжение, вибрацию, знал, куда она ведёт.

Но вот он лишь тщетно пытается ухватиться за обрывки воспоминаний, ища в них подсказку и ключ к разгадке.

Эта ускользающая нить, этот эфирный флёр, был той самой субстанцией, из которой строились их общие мечты, их понимание друг друга, их тихие вечера, наполненные взаимным теплом.

Без неё оставалась лишь формальность, оболочка, лишённая души.

Он боялся назвать эту нить «любовью», потому что не хотел сам себе признаться, что любовь может исчезнуть, раствориться в воздухе, оставив после себя лишь горькое послевкусие сожаления.

Но именно это он и чувствовал с самого момента их отбытия из Москвы – потерю чего-то бесценного и невосполнимого.

***

Ветер тогда был северо-восточный, и он только что начался перед снятием с якоря; потом при нашествии дождевой тучи задул резкими, ничем не сдерживаемыми порывами. А около полуночи сдался и перестал крепчать, и они проиграли все то расстояние, на которое днём подались вперед.

А она любила стоять на палубе и смотреть вдаль.

Невозможно было понять, о чём думает эта молодая женщина, утонувшая в огромной серой с тонкой полоской кашемировой шали.

Держась за влажный канат от снасти, не страдая морской болезнью, она кажется, с облегчением вздохнула, увидев, как отдаляется берег страны, в которой благодарные зрители рукоплескали ей даря незабываемы эмоции.

Она много молчала в те дни, оберегая голосовые связки.

Энергия, которая часто буквально рвалась из её взора, сейчас же будто преднамеренно пряталась за густыми тёмными ресницами. Она боялась предать свою обладательницу нечаянным порывом. Чувственные губки были таинственно поджаты, и хотелось смотреть на это личико не переставая, забывая буквально обо всём.

Она подавала ему свою маленькую ладонь, желая, чтобы он освободил её от мокрой перчатки.

Освободил и согрел в своих руках. Так было всегда.

Чарующая непосредственность была ей к лицу.

Наверное, именно эта черта характера Жаннетты подкупила его когда-то.