Выкупала за копейки, делая практически рабами, потому как считала, что они просто обязаны восстанавливать разрушенную и разорённую ими Москву. Сдавала сколоченные бригады из пленных внаём, тем русским семьям, кто нуждался в постройке новых домов, а также в ремонте старых: - сгоревших и пострадавших во время пожара.

А ещё продавала их.

Мысленно отвергая себя такую. Причин на то было много: - по-настоящему дееспособных мужчин в стране не хватало. Наше войско было до сих пор не выведено из Парижа и Франции в целом.

Россия, не поверженная врагом, захоронив и оплакав своих сыновей, обернувшись вдруг и кинув взгляд на Европу, «поняла», что на её женские, хрупкие плечи легло слишком многое.

- Вы считаете, что это не гуманно? Что в Сибири к ним лучшее отношение? Разве же они не должны отрабатывать свои хлеб, ночлег и одежду? Ведь они знали, на что шли, неся горе и разбой в чужую страну! Пусть работают до изнеможения! Для чего они тогда остались в живых?

- Голубушка, Евгения Викторовна, вы вовсе меня не так поняли…

- Две бригады продала супруге купца Игнатьева давеча, и что с того? Её крестьян, сколько погибло в ополчении? И муж вот пропал без вести. Кто, поля пахать будет и баб с детьми кормить?

Мы часто гуляли в сопровождении театрала и русофоба - господина Гусятникова Михаила Афанасьевича в том самом парке. С горечью вспоминали сгоревший дотла новый театр у Арбатских ворот. И мне порой казалось, что мужчина глаз не мог оторвать от сестрицы моей двоюродной - Елизаветы.

Стройная, со светлыми волосами, она притягивала взгляды окружающих, словно магнит. Её сдержанные манеры, были украшением в любой обстановке. Белоснежная кожа нежно притягивала к себе взгляды мужчин. Под солнечными лучами, словно фарфор, она излучала давно уже невиданную утончённость и благородство.

Люди, встречая её взгляд, невольно замирали, очарованные магией, исходящей от этой необыкновенной особы. Её улыбка, искрящаяся добротой, могла растопить даже холодное сердце губернатора Москвы.

Лиза стала не просто красавицей – для кого-то она была олицетворением мечты, в которой собраны свет и тень, хаос и иллюзия гармонии послевоенных лет.

- Младшая ветвь Демидовых сватов прислать хотят. Елизавета Петровна лишила покоя Василия Львовича. Видел он её на балу у Ростопчиных. Почитай три тысячи с лишним душ крепостных имеет. Заводы на Урале. Скажу я вам.

- Не слишком ли поспешное это решение? Люди они баснословно богатые, не спорю. Нечета нам. Да только без любви, как же это?

- Ох уж это ваше: - «люб, не люб»! Слышал я про него.

- Да не вы ли у Демидовской старшей дочери в сватах ходите, Михаил Афанасьевич? И о её сыне нам рассказываете?

- А хоть бы и я! Что в том плохого? Как вот только подступиться как к деве молодой? Молчит она и будто о венчании совсем не думает. Витает в облаках...

- А что о нём думать? Василий Львович, что, разве был он нам представлен? Ухаживал он за Лизой, выдавая свой интерес? Или привык всё вот так получать? По одному щелчку пальцев?

- Это произойдёт не пройдёт и четверти часа. На аллее встретимся «нечаянно». Вот поддержкой вашей хотел заручиться, княжна.

Вздохнув, я качнула головой в изумлении.

«- что дети малые».

И мои пальчики в перчатке сжались в кулак оттого, что вспомнилась мне другая Лиза, приехавшая из Владимира накануне Бородинского сражения в Москву. С располневшей фигурой, тихим характером, тайно вдруг влюбившаяся в адъютанта моего батюшки. Тогда хватило только одного обеда перед отъездом, и дева, потеряв душевный покой, была будто в аду всю дорогу.

Она умела молчать уже давно, всё скрывая от матушки. Я тогда так и не поняла её настроения.

Та ночь, когда при нас секли плетями крепостную девку Алёну и первую любовь мадемуазель Эжении – месье Жан-Ноэля дю Белле, стала поворотной в наших жизнях с Лизой.

Секли по приказу моей тётки Александры Фёдоровны с особой жестокостью.

А после Алёну, так и не пришедшую в себя, свезли в монастырь в телеге. Александра Фёдоровна сама сопровождала её в Муром утверждая, что этот обмен ей очень даже по душе. Что купленная мной Алёна в крепостном московском театре ей никогда не нравилась.

Под обменом тётка подразумевала мальчишку Степана, который действительно оказался монастырским крепостным.

Виконта же гнали по этапу, как государственно преступника. Через несколько дней, после военного суда его сослали в Сибирь. Он не кричал более, не рвался ко мне. Он только долго смотрел взглядом, полным жуткого отчаяния и неосознанной тоски вдаль, понимая, что это конец.

И я не хотела вспоминать о том дне. Боялась себя и того человека, который проник через окно моей спальни. Боялась увидеть его после в Муроме или в Москве. Его образ преследовал меня по ночам, как только я узнала, что значится он в беглых.

Слегла тогда от волнений наша Лиза.