Решил он вдруг совсем безосновательно. Такие соврут и дорого не возьмут. Пустые душонки.

«- он нелюдимый, женоненавистник – скоро все в свете будут считать именно так».

Ныло сердце. Верно на непогоду, и он всё чаще думал о сыне Сашеньке.

«- если что случится со мной, на кого оставлю дитя, ведь матери он не нужен совсем».

«- родился у неё с паном Войчинским сын, а после дочь и забыла она напрочь, про светлый облик нашего Сашеньки, говорят, и веру новую приняла».

«- обвенчалась в католичестве».

Он и сам не понимал, почему такое стало возможным. Как же горько было на душе в тот момент, когда Натали, уезжая, закрыла за собой дверь, оставив в гостиной съёмной квартиры в Вене только тишину.

Он тонул в этой тишине, не в силах постигнуть, как такое могло случиться именно с ним.

После в бесшумной ярости, князь устремится под пули в коротких схватках с врагом, желая лишь одного — преодоления непримиримой пустоты, охватившей его сердце.

Казалось, именно в сражениях он находил спасение от собственных страданий. И вот очередной выстрел заставляет сердце замереть.

Забыв про мать, старшую дочь и сына он, в своём собственном существовании, вдруг стал хрупким и безумно одиноким. Он понимал: именно здесь, в гуще сражений, возможно, кроется ответ на вопрос о том, кто он есть на самом деле.

***

Текст письма от матери - вдовствующей княгини Софии Антоновны, умолял его привезти внука в Первопрестольную.

«- … смири гордыню, Виктор. Ведь сколько времени прошло. Такое время пережили, войну отстояли. В голод и разруху вернулись. Слава господу нашему, стены дома в Москве сохранились. Выгорел весь подчистую. Привези внука, прошу. Дочь твоя - Женечка, уже совсем не та, что помнится тебе. Твоей твёрдой руки не хватает в её воспитании».

Лучше бы он не читал этих строк; образы, наполненные нежностью и счастьем прошлых лет, причиняли лишь боль. Со временем стало нестерпимо горько понимать, что настоящая любовь, которую он потерял, навсегда останется в прошлом, а впереди его ждёт лишь пустота.

Воспоминания ложились жуткими кадрами.

Ярость и гнев.

Желание придушить собственными руками родную дочь.

Тогда она снова нарушила установленные правила, снова пренебрегла доверием, как будто не понимая, что стоит за каждым словом, ею произнесённым сгоряча в то утро.

А после образ усопшей первой супруги — Элен и неконтролируемое желание, прижать к себе, насладиться этим телом не отпуская…

Как же после этого он может контролировать ту, которую возжелал грешными мыслями своими?

И вот сердце бьётся в унисон с мыслью о том, что такая ненависть совершенно не соответствует его истинной любви к дочери. Но как объяснить нужно было в тот момент своей душе истину, ведь она верила в предательство.

И как сделать так, чтобы эти мрачные чувства не поглотили его вновь?

Вспомнился адъютант, Игорь Андреевич Лопухин, покинувший Россию с любимой женщиной. Ничего его не остановило. Он просил передать для мадемуазель Эжении его глубокий поклон и почтение. А ещё благодарность за то, что вовремя его отвергла, разгадав обман и желание обогатиться.

«- прощайте мой генерал, бог даст свидимся».

Генерала покинули буквально все.

А самых дорогих для себя людей, променяв их на призрачную тень любви, он бросил сам. В его жизни не осталось места для искренних разговоров и теплых объятий: любовь и дружба канули в небытие, а семейные узы потеряли свою значимость.

С каждым днём жизнь становилась все более пустой, и он уже не мог различать, где заканчивается его гордость и начинается желание увидеть любовь в глазах близких.

Взгляд сына нашёл его глаза.

Этот мальчонка готов был любить его просто так. И он хотел, чтобы любили его. Ему нужна была и бабушка, и сестра. Ему нужна была полная семья.

***

1815 год. Москва.

- Они собрались-таки. Всё ждали, когда дорога подсохнет и санный путь наладят. Женечка, да что с тобой? Разве же ты не хочешь братца увидеть?

Неимоверным усилием воли подавила раздражение. Старательно работала над собой, не желая смотреть в сторону письма. Написанное размашистым почерком генерала, оно лежало на столе в малой гостиной.

Молчала.

- Мальчонка оказался никому не нужный. Матушка его в Европе, венчалась в католической вере.

- Бабушка, но что вы право говорите? Я ли не хочу увидеть их? Не обещаю, что полюблю сразу, но ребёнок, в чём его вина, что так всё случилось? Пусть приезжают. Приветим как самых дорогих гостей.

Я могла стерпеть буквально всё, но только не слёзы в голосе этой женщины.

Меня не трогала ненависть во взглядах и словах пленных французов и поляков, которых я выкупала из плена в Муроме, в те дни, когда их гнали по этапу в Сибирь.