Он не ответил на мою агрессию. Даже не вздрогнул. Просто сделал шаг в комнату, засунув руки в карманы брюк.

— Хочу закончить этот цирк.

Цирк?!

То есть, мои чувства, моя униженность, это для него цирк?!

— Да пошел ты.

Я решительно зашагала прямо на него, намереваясь просто снести его с пути. Поравнявшись с ним, я со всей дури толкнула его плечом, собираясь вырваться в коридор. Как птица из клетки. Как Бешеная из капкана.

Но я забыла, с кем имею дело.

Мой удар пришелся словно в бетонную сваю. Ильдар даже не покачнулся. Вместо этого его рука метнулась вперед. Его стальные пальцы сомкнулись на моем предплечье, рывком останавливая мое бегство.

Я даже пискнуть не успела. Он резко, жестко дернул меня на себя, разворачивая. Мое тело с размаху впечаталось в его твердую грудь, вышибая остатки кислорода из легких. А в следующую долю секунды его рот обрушился на мои губы.

Никакой нежности. Никаких прелюдий. Только первобытное, собственническое, жадное доминирование.

Его свободная рука намертво впилась в мой затылок, зарываясь в волосы, не давая ни единого шанса отстраниться. Он целовал меня так, словно хотел сожрать, выпить до дна, стереть мою память и волю.

И знаете, что было самым страшным?

Моя физиология снова предала меня с потрохами.

Хваленые бабочки в животе? К черту бабочек! Внутри меня проснулся целый рой бешеных, плотоядных летучих мышей. Мой внутренний Годзилла, которого я внеочередной раз похоронила, вдруг открыл глаза, взревел и радостно бросился навстречу этому яду.

От запаха его парфюма, от вкуса его губ, от того, как его горячий язык по-хозяйски ворвался в мой рот, у меня мгновенно подкосились колени. Низ живота свело тугой, влажной судорогой. Я обмякла в его руках на одну позорную, жалкую секунду, позволяя этому поцелую затопить мой разум.

Но потом перед закрытыми глазами вспыхнула картинка: сверкающий бриллиант на фарфоровой руке.

«Он женится. Он чужой.»

Словно разряд тока прошил меня насквозь.

Я уперлась ладонями в его грудь и с дикой, неженской силой оттолкнула от себя.

Ильдар отшатнулся на полшага, тяжело дыша. Его губы были влажными, глаза — абсолютно черными от возбуждения. Но самое мерзкое — на его лице медленно расцветала та самая фирменная, издевательская, довольная улыбка сытого кота. Он видел, как я поплыла. Он знал, как на меня действует.

— Ты охренел?! — заорала я, вытирая губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть его клеймо. Меня трясло. — Ты совсем больной?!

Улыбка Валиева стала шире. Он чуть склонил голову набок, глядя на меня с ленивым превосходством.

— Ты дашь мне сказать или нет?

— Что?! Да ты просто конченый, беспринципный ублюдок! Лицемерный, эгоистичный кусок дерьма с комплексом бога! Ты притащил сюда свою невесту, сидишь там и улыбаешься, а потом зажимаешь меня по углам?! Думаешь, я твоя карманная шлюха для снятия напряжения перед законным браком?! Иди целуй свою фарфоровую куклу, Валиев! Иди вылизывай ее идеальные пальчики с твоим бриллиантом! А ко мне даже не смей…

Я не договорила.

Взгляд Ильдара потемнел. Насмешка исчезла. Он сделал резкий, стремительный рывок ко мне, снова намереваясь заткнуть мой фонтан гнева своим поцелуем. Его руки потянулись к моей талии.

Но в этот раз я была готова. Бешеная сорвалась с цепи окончательно.

Я не стала вырываться назад. Я шагнула ему навстречу. Использовав его же инерцию, я резко выкрутилась, освобождая правую руку, сжала кулак так, как учил тренер по самообороне — большой палец снаружи, костяшки в ряд, — и вложила в этот удар весь свой год унижений, всю свою ревность и всю свою растоптанную гордость.

Мой кулак с тошнотворным, глухим хрустом врезался прямо в центр его идеального, аристократичного носа.

Отдача была такой, что у меня самой онемело запястье.

Больно. Писец как больно.

Ильдар издал сдавленный, болезненный рык. Он отшатнулся и схватился обеими руками за лицо.

Между пальцев Валиева, заливая его руки, манжеты и кашемировый джемпер, обильно хлынула густая, темная кровь.

Он замер, согнувшись пополам. Медленно оторвал одну ладонь от лица, посмотрел на перепачканные в крови пальцы, а затем поднял на меня свои глаза.

И если бы взглядом можно было расщеплять на атомы, от меня бы даже тени не осталось.

— Да что ты за человек-то такой?! Сначала, блять, выслушай, потом бей!

Пока он, согнувшись пополам и глухо матерясь сквозь зубы, пытался справиться с этим кровавым потоком, мой инстинкт самосохранения (тот самый, который весь вечер спал летаргическим сном) наконец-то проснулся и истошно заорал: «БЕГИ!».