Марина решила начать с того, что откроет их все.

Эйран кивнул.

— Гарт.

Капитан выпрямился.

— Да, милорд.

— Колокол дома. Через час. Большой зал.

Ровена подняла глаза.

— Через час?

Марина ответила за него:

— Да. Пока Мариус не успел купить чужой страх дороже.

Ферн резко сказал:

— Нет. Леди никуда не пойдет.

Марина посмотрела на него.

— Пойду.

— Вы лежали без сознания почти день.

— Зато теперь хорошо отдохнула.

— Это не отдых, это провал после магического перенапряжения!

— Значит, надо использовать бодрость до следующего провала.

Ферн сжал переносицу.

— Я ненавижу великие дома.

— А я начинаю понимать почему.

Эйран смотрел на нее, и в его глазах снова появилось то сложное, опасное: вина, уважение, тревога.

— Вы будете говорить?

— Да.

— Тогда я скажу первым.

— Чтобы защитить?

— Чтобы признать.

Марина замолчала.

Эйран сделал шаг ближе.

— Вы были правы. Слова ничего не стоят без действий. Перед домом я признаю то, что должен был признать сразу: Ливия была моей женой, и ее предали не только враги. Ее предал я своим молчанием.

Ровена закрыла глаза.

Гарт смотрел строго перед собой.

Орден вдруг стал очень занят бумагами.

Ферн пробормотал:

— Наконец-то хоть один пациент начал говорить разумно. Жаль, все равно кровит.

Марина не улыбнулась.

Слова Эйрана были правильными. Но правильные слова после чужой смерти не становились лекарством. Скорее ножом, которым наконец вскрыли гной.

— Хорошо, — сказала она. — Но если вы начнете делать из этого красивую драму о своей вине, я вас перебью.

Он почти улыбнулся.

— Не сомневаюсь.

— И еще. На сборе имя Лиары должен сказать Кай.

Эйран кивнул.

— Да.

— Не вы.

— Понимаю.

Ровена тихо спросила:

— А мое?

Марина посмотрела на нее.

— Ваше скажете сами.

Леди Ровена Дрейкхолд выпрямилась.

Впервые за все время ее осанка не казалась броней. Скорее костылем, без которого человек все равно должен идти.

— Скажу.

Через час большой колокол Дрейкхолда ударил впервые за двадцать лет.

Звук прошел по замку так, будто черные скалы заговорили. Он катился по коридорам, падал в нижние кухни, поднимался к башням, уходил через двор к стражевым стенам. Слуги бросали дела. Стражники переглядывались. Старые ключницы крестились по-северному. Пажи бежали к залу. В городе у подножия скал, наверное, тоже подняли головы.

Домовой сбор.

Не прием. Не праздник. Не суд Совета.

Древнее право дома говорить с самим собой, когда внешняя власть становится угрозой.

Марина шла в большой зал в темном платье леди Эстеры и с браслетом Ровены на запястье.

Ферн настоял на том, чтобы ее везли в кресле. Она отказалась. Они торговались почти до скандала. В итоге договорились на трость, медленный шаг и право лекаря стоять рядом с выражением лица «я всех предупреждал».

Эйран шел слева, с перевязанным плечом и цепью главы рода. Ровена — справа, без браслета, и от этого ее запястье казалось странно обнаженным. Кай ждал у дверей зала. Лицо у него было бледное, но спокойное.

— Готов? — спросила Марина тихо.

Он посмотрел на нее.

— Нет.

— И я нет.

— Это почему-то помогает.

— Потому что честно.

Он кивнул.

Двери открылись.

Большой зал был полон.

Слуги, стража, младшие чиновники, ключницы, кухарки, оружейники, конюхи, писцы, горничные, паж Лин — живой, бледный, с перевязанной головой, стоял под охраной Гарта у колонны. Марина заметила его сразу.

Значит, нашли.

Хорошо.

У стен — старшие люди дома. В центре — свободное место перед черным гербом Дрейкхолда.

Когда Марина вошла, зал замер.

Шепот умер сам.

Все смотрели на нее.

На бледное лицо. На трость. На метку, видную под браслетом Ровены. На то, что Эйран не ведет ее как больную и не закрывает собой как собственность.

Они стояли рядом.

Не мирно.

Но как две стороны.

Эйран вышел вперед.

— Дом Дрейкхолд созван по древнему праву внутреннего свидетельства. Все, что будет сказано здесь, войдет в запись дома до Совета крыльев.

Орден, стоявший у стола писца, раскрыл книгу.

— Свидетельствую.

Эйран повернулся к залу.