Эйран посмотрел на мать так, будто за последние сутки увидел ее и старше, и слабее, и страшнее, чем за всю жизнь.

— Ты знала о Ливии.

— Да.

— И о Лиаре.

Ровена закрыла глаза.

— Да.

Кай не было рядом, но его имя будто прозвучало между ними.

Эйран сделал шаг к матери.

— Почему?

Ровена выпрямилась.

— Потому что была трусливой там, где называла себя сильной.

Марина смотрела на них и не вмешивалась.

Этот разговор был не ее.

Вернее, касался ее напрямую, но должен был наконец произойти без ее толчка. Если Эйран хочет быть не просто виноватым мужем, а главой рода, ему придется услышать правду от собственной матери, а не только из уст женщины, которую он предал.

— Я должен был знать, — сказал он.

— Да.

— Кай должен был знать.

— Да.

— Ливия должна была жить.

Ровена дрогнула.

— Да.

Эйран отвернулся.

Не от слабости.

Чтобы не сорваться.

В комнате было слышно, как дождь бьет по окну.

Потом он повернулся к Марине.

— Как вы?

Она посмотрела на его раненое плечо.

— Лучше вас.

— Спорно.

Ферн тут же вмешался:

— Оба ужасны. Лорд истекает кровью, леди выглядит как человек, который спорил с древним Сердцем и проиграл отдыху. И все стоят, будто у меня лечебница для статуй.

Орден кашлянул.

— У меня сведения, которые лучше выслушать до того, как мастер Ферн начнет лечить всех принудительно.

Марина села выше.

Ферн воздел глаза к потолку.

— Конечно. Новости важнее крови.

Орден разложил на столе несколько листов.

— Я сверил запись измененной клятвы с первичной формулой и старой книгой Морвенов.

— У вас есть книга Морвенов? — спросила Ровена резко.

— Теперь есть. Она сама открылась после свидетельства Сердца. Архив, как и люди, иногда вспоминает, что боялся не того.

Марина сказала:

— Короче, мастер Орден.

— Клятву изменили в три этапа. Первый — через кровь лорда Эйрана, взятую Селестой в ночь черной трещины. Второй — через кровь Ливии у зеркала свидетельств. Третий — через внутреннюю печать дома, которую могла дать только леди Ровена или тот, кто имел доступ к ее браслету.

Ровена побледнела.

— Я не давала печать для изменения клятвы.

— Знаю, — сказал Орден. — Ваш браслет использовали ночью, когда вы были в западном крыле после приступа старой боли. Запись есть в книге внутренних дверей.

Ровена медленно опустилась в кресло.

— Селеста.

— Вероятно. Или ее служанка по ее приказу.

Эйран сказал:

— Значит, мать виновна в стирании памяти, но не в подмене клятвы.

— Именно, — сказал Орден.

Марина посмотрела на Ровену.

Та сидела неподвижно.

Иногда правда не снимает вину.

Только уточняет ее форму.

— Что еще? — спросила Марина.

Орден перевернул лист.

— Самое неприятное. Мариус Вирн не просто потомок Морвенов. Он носитель старшей линии. Дом Вирн, по крайней мере его ветвь, был создан на базе выживших Морвенов после казни. Они сменили имя, дар памяти замаскировали под целительство и постепенно вернулись в Совет.

Ферн мрачно сказал:

— Я всегда говорил, что у их настоек слишком хороший вкус для честных лекарей.

— Сколько их в Совете? — спросил Эйран.

— Не знаю. Но знаки на пленных магах показывают: больше, чем двое.

Марина посмотрела на листы.

— Значит, завтра Совет может быть не судом, а ловушкой.

— Да, — ответил Эйран.

— Тогда нам нельзя идти туда только с защитой.

— Что вы предлагаете?

Марина подняла браслет Ровены.

— Созвать дом.

Все посмотрели на нее.

Она продолжила:

— Не Совет. Дом. Слуг, стражу, архив, управляющих, младшие ветви, всех, кто видел, слышал, обслуживал южное крыло, носил письма, открывал двери. Мариус работал не один. Селеста не сама приносила цветы, письма, кровь и печати. Кто-то знает. Кто-то боится. Кто-то молчал из страха перед Ровеной, перед вами, перед Селестой, перед Советом. Если завтра нас попытаются объявить безумцами и лжецами, у нас должны быть не только древние свидетельства, но и живые.

Эйран смотрел на нее с растущим пониманием.

— Домовой сбор.

Ровена тихо сказала:

— Его не созывали двадцать лет.

— Значит, пора вспомнить, где лежит колокол, — ответила Марина.

Кай говорил, что Дрейкхолды умеют закрывать двери.