Ровена даже не нахмурилась.

— Я ненадолго.

Марина смотрела на нее молча.

Внутри поднялось слишком многое сразу: злость, отвращение, усталость, любопытство. Эта женщина стояла у зеркала, пока Ливию заставляли писать письма. Эта женщина приказала стереть ей память или позволила это сделать. Эта женщина называла порядок достоинством и, возможно, до сих пор верила, что спасала дом.

— Оставьте нас, мастер Ферн, — сказала Марина.

— Нет.

Ровена перевела на него взгляд.

Марина тоже.

— Мастер Ферн.

— Если вы думаете, что я позволю беседам великих дам добить то, что не смогли заговорщики, вы плохо обо мне думаете. Я встану у окна и стану глухим. Это максимум.

Марина вздохнула.

— Пусть будет так.

Ферн демонстративно отошел к окну, скрестил руки на груди и стал настолько явно не слушать, что спорить было бессмысленно.

Ровена подошла к кровати, но не слишком близко.

— Вы хотели правды, — сказала она.

— Хотела. Но не уверена, что вы умеете говорить ее целиком.

Ровена приняла удар без движения.

— Не умею. В этом доме нас учили другому.

— Заметно.

Старшая леди опустила взгляд на свой браслет.

— Вы видели меня в зеркале.

— Да.

— Значит, видели худшее.

— Нет. Я видела часть. Худшее обычно прячут глубже.

Ровена закрыла глаза на короткое мгновение.

Когда открыла, в них была уже не прежняя надменность. Не раскаяние даже. Скорее обнаженная усталость человека, который слишком долго держал в руках закрытую дверь и теперь понял, что за ней все равно горит.

— Ливия пришла ко мне за три дня до годовщины, — сказала она. — Сказала, что нашла несоответствие в брачной клятве. Что ее дар не угас сам. Что кто-то использовал старые формулы Морвенов.

Марина молчала.

— Я не поверила.

— Конечно.

— Нет, — Ровена подняла глаза. — Не потому, что считала ее глупой. Потому что если бы это оказалось правдой, значит, я три года не видела преступления в собственном доме.

— И вы выбрали не видеть дальше.

— Я выбрала проверить тихо.

Марина усмехнулась.

— Тихо у вас значит через Мариуса Вирна?

Ровена побледнела, но продолжила:

— Мариус был старым союзником Совета. Его дом… дом Вирн считался лучшим в магии памяти и кровных свидетельств. Я попросила его осмотреть Ливию. Он сказал, что ее воспоминания повреждены. Что она опасна для себя. Что если дать этим страхам расти, она может расшатать клятву и повредить Сердце.

— И вы позволили стереть ей память.

— Я позволила убрать только болезненный приступ.

Марина села чуть выше, несмотря на слабость.

— Не смягчайте. Не здесь. Не передо мной.

Ровена вздрогнула.

— Я позволила стереть ей память о найденных страницах, — сказала она тихо. — Мариус убедил меня, что это временно. Что после Совета мы вернемся к проверке без угрозы для Сердца.

— А письма?

— Я не знала.

— Но были в комнате.

— Да.

— Видели, как ее рука пишет.

— Мариус сказал, что это лечебная фиксация. Чтобы вывести страх на бумагу.

Марина закрыла глаза.

Как удобно.

Всегда найдется красивое слово, чтобы преступление выглядело процедурой.

— А Селеста?

Ровена сжала пальцы.

— Селеста не должна была быть там.

— Но была.

— Я велела ей уйти. Мариус сказал, что ее присутствие поможет Ливии отпустить ревность.

Марина открыла глаза.

— Ревность?

Ровена молчала.

— Она застала мужа с любовницей. Ее магию украли. Ее память ломали. А вы называли это ревностью?

— Да, — сказала Ровена.

Одно короткое слово.

Без оправдания.

И от этого оно прозвучало страшнее.

— Почему? — спросила Марина.

Ровена долго смотрела на огонь.

— Потому что меня саму всю жизнь учили: если жена страдает, значит, она плохо держит лицо. Если муж холоден, значит, жена недостаточно мудра. Если любовница рядом, значит, нужно быть выше. Если дом трещит, виновата женщина, которая громко сказала о трещине. Я повторила то, чему меня учили.

— И сломали Ливию.

— Да.

Марина не ждала этого «да».

Она хотела злиться. И злилась. Но признанная вина всегда осложняет чистую ненависть. Не отменяет ее. Делает тяжелее.

— Вы знали о Лиаре?

Ровена вздрогнула так, будто ее ударили.

— Да.

— Кто привел ее к Сердцу?