Старшая леди закрыла лицо рукой. Всего на миг, но этого хватило, чтобы увидеть не хозяйку дома, а мать, которая всю жизнь стояла между сыновьями и правдой, пока правда не сгнила под ее ногами.

— Не я.

— Кто?

— Старый лорд Дрейкхолд. Отец Эйрана и Кая.

Марина молчала.

— Он считал тайную клятву Кая позором и угрозой наследственным договорам. Лиара отказалась отречься. Ее привели к Сердцу, чтобы доказать, что клятва ложная.

— Без защиты?

— Да.

— Вы были там?

— Я пришла поздно. Она уже лежала на камне.

— И вы молчали.

— Я спасала сыновей.

Марина тихо рассмеялась.

— Нет. Вы спасали род от скандала. Сыновей вы оставили жить с ложью.

Ровена не ответила.

Потому что ответить было нечего.

За окном дождь стал сильнее.

Ферн все так же стоял у окна, но Марина видела: он слушает каждое слово.

— Почему теперь пришли? — спросила она.

Ровена подняла глаза.

— Завтра Совет. Мариус будет говорить. Селеста будет говорить. Старые союзники Вирнов попытаются представить все как безумие, вызванное подменой души.

Марина напряглась.

— Они знают?

— Селеста сказала достаточно. Внизу, перед стражей. Что в теле Ливии чужая женщина. Слухи уже пойдут.

— Вы тоже так считаете?

Ровена смотрела на нее долго.

— Я не знаю, кто вы.

— Честно.

— Но я знаю, что Ливия не смогла бы заставить Сердце говорить голосами стертых жен.

— Потому что была слабой?

— Потому что мы сделали ее одинокой.

Слова легли тихо.

Очень тихо.

— Завтра, — продолжила Ровена, — если вы выйдете к Совету без родовой поддержки, вас разорвут. Не сразу. Вежливо. По правилам. Они скажут, что свидетельство зеркала повреждено. Что голоса Сердца были вызваны вмешательством чужой души. Что метка не право, а болезнь клятвы.

— А вы?

— Я буду свидетельствовать.

Марина посмотрела на нее пристально.

— Против Мариуса?

— Против Мариуса. Против Селесты. И против себя.

В комнате стало тихо.

Даже Ферн у окна не проворчал.

— Почему я должна верить? — спросила Марина.

— Не должны.

— Тогда зачем?

Ровена сняла с запястья серебряный браслет и положила его на столик у кровати.

— Это браслет внутренней власти дома. Я носила его с тех пор, как умерла старая леди Дрейкхолд. Он открывает кладовые, счета, распоряжения слуг, внутренние печати, старшие комнаты и семейный зал.

Марина смотрела на браслет.

— Вы отдаете мне власть над домом?

— Нет. Я возвращаю ее законной леди Дрейкхолд. Той, у которой отняла.

— Ливии нет.

— Тогда той, кто говорит ее правду.

Марина не сразу коснулась браслета.

Слишком легко было бы принять дар и сделать вид, что этим все искуплено. Нет. Вина Ровены не исчезала от красивого жеста. Лиара не оживет. Ливия не вернется. Три года молчания не станут ошибкой на полях.

Но власть над домом нужна была сейчас.

Не ради гордости.

Ради Совета.

Ради доступа к счетам, слугам, печатям, комнатам и тем, кто еще прятался в углах Дрейкхолда.

Марина взяла браслет.

Серебро оказалось холодным. Но метка на руке спокойно приняла его.

Ровена закрыла глаза.

Будто именно этого боялась.

— Что? — спросила Марина.

— Он не обжег вас.

— Должен был?

— Если бы Сердце считало вас самозванкой, браслет не принял бы.

Марина посмотрела на нее внимательно.

— Вы проверяли меня?

— Да.

Вот же северная ведьма.

Марина почти улыбнулась.

— В вас все еще больше хозяйки, чем кающейся грешницы.

— Иначе я бы не выжила в этом доме.

— А Ливия?

Ровена побледнела.

— Ливия не выжила.

— Вот это и запомните перед Советом.

Старшая леди кивнула.

У двери послышались быстрые шаги.

Ферн сразу повернулся, но дверь открылась раньше, чем он успел запретить миру существовать.

Вошел Эйран.

Он был в темной боевой одежде, с перевязанным плечом, но повязка уже успела пропитаться кровью. За ним — Гарт и Орден. У архивариуса было лицо человека, который нашел одновременно клад, пожар и доказательство конца эпохи.

Эйран остановился, увидев мать у кровати и браслет в руке Марины.

Его лицо изменилось.

— Ты отдала ей власть дома?

Ровена поднялась.

— Вернула.

Между ними повисла тишина.