Я взяла поднос. Руки дрожали, и скрыть это было невозможно. Я отвернулась быстрее, чем он успел сказать что-то еще.

— Ночью может подняться жар, — произнесла я сухо. — Если боль усилится, зовите Каэла. Не меня.

— Адель.

Я остановилась у двери.

Не обернулась.

— Что?

— Я буду делать.

Сердце сжалось.

— Что?

— То, что вы сказали. Молчать и делать. Даже если вы больше не захотите слушать мои слова.

Я закрыла глаза.

— Начните с того, что поспите.

— Хорошо.

Тихо.

Просто.

Я вышла.

Каэл стоял у стены с таким напряженным лицом, что сразу стало ясно: не слышал слов, но понял достаточно по моему виду.

— Госпожа Адель…

— Если вы сейчас спросите о состоянии пациента, я скажу что-нибудь грубое.

Он помолчал.

— Тогда не спрашиваю.

— Мудро.

Я прошла мимо.

На лестнице пришлось остановиться, потому что ноги вдруг стали ватными. Я вцепилась в перила и заставила себя дышать.

Вдох.

Выдох.

На губах все еще был его вкус: горькое лекарство, жар, боль и что-то слишком знакомое, чтобы притворяться чужим.

Из кухни вышла Берта.

Один взгляд — и она все поняла.

Проклятая женщина.

— Адель.

— Не надо.

Она подошла ближе.

— Хорошо.

И просто обняла меня.

Я стояла неподвижно несколько секунд.

Потом опустила лоб ей на плечо.

Не плакала.

Нет.

Слез не было.

Только внутри что-то дрожало, как рана после снятия старой повязки.

— Я не могу снова, — прошептала я.

Берта погладила меня по спине.

— Пока и не надо.

— Он другой.

— Может быть.

— А если нет?

— Тогда мы его закопаем за теплицей.

Я неожиданно хрипло рассмеялась.

Берта удовлетворенно кивнула.

— Вот. Уже лучше.

— Ты ужасная.

— Зато полезная.

Я выпрямилась, вытерла лицо ладонями, хотя вытирать было нечего.

— Никому ни слова.

— Конечно.

— Особенно Лине.

— Само собой.

— И Орвину.

Берта подняла брови.

— А вот это уже интересно.

— Берта.

— Молчу.

— Ты не умеешь.

— Но стараюсь ради твоей репутации.

Я пошла в лабораторию, потому что там было проще. Флаконы не задавали вопросов. Осадок не смотрел, как Рейнар. Зеркальная пыль не целовала в ответ.

На столе лежала черная перчатка из ящика.

Я надела защитные перчатки, открыла серебряный контейнер и достала ее щипцами. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было найти врага до того, как он решит снова ударить.

Я осмотрела прожженную ладонь.

Сначала ничего нового.

Потом в складке у большого пальца заметила тончайшую нить.

Не ткань.

Волос.

Длинный.

Серебристо-белый.

Я застыла.

Серебристые волосы были не редкостью среди драконов древних родов.

Но в памяти сразу всплыло одно лицо.

Леди Севирра.

Безупречная. Сереброволосая. Улыбающаяся в бальном зале, когда Рейнар возвращал мне мое унижение.

Я осторожно поместила волос в отдельную колбу и коснулась магией.

Ответ пришел не сразу.

Тонкая искра.

Холодная.

Дворцовая.

И в ней — запах редкого парфюма с белым пепельником, который использовали только в столице.

Я медленно выдохнула.

— Вот ты где, осколок двора.

За спиной тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась.

На пороге стояла Лина, сонная, растрепанная, с пледом на плечах.

— Госпожа? Все хорошо?

Я посмотрела на колбу.

Потом на черную перчатку.

Потом на лестницу, ведущую к палате Рейнара.

— Нет, — сказала я. — Кажется, к нам скоро придут гости из столицы.

И впервые за вечер это было почти облегчением.

С врагами я знала, что делать.

С собственным сердцем — нет.

Столица приехала в Истхейвен к полудню.

Не вся, конечно.

Только самая неприятная ее часть.

Та, что пахла дорогими духами, холодной магией, политическими улыбками и уверенностью, будто весь мир обязан расступаться перед хорошей родословной.

Я стояла у окна своего кабинета и смотрела, как по центральной улице к лечебнице движется делегация.

Три кареты. Десять всадников. Двое боевых магов в серых плащах Совета. Четверо слуг. И впереди — белая карета с гербом дома Аркейн: серебряная птица с раскрытыми крыльями на синем щите.

Леди Севирра не умела появляться тихо.

Три года назад во Дворце драконов она тоже стояла так, чтобы все видели ее безупречный профиль, серебристые волосы, платье цвета лунного льда и улыбку женщины, которая уже решила, кого считает проигравшей.

Тогда проигравшей была я.

Теперь мы находились в Истхейвене.

В моей лечебнице.