Серые плащи, следившие за Орвином.

Рейнар, который стоял посреди площади с золотом в глазах и ревностью, на которую не имел права.

«Я не переживу второй раз».

Я закрыла глаза.

Нет.

Сначала проклятие.

Потом враги.

Потом лечебница.

Потом все остальное, чему я не собиралась давать имя.

За окном ярмарка гудела дальше, будто ничего важного не случилось. Но я знала Истхейвен. К вечеру история облетит все таверны. К утру ее украсят подробностями. Через день кто-нибудь будет уверять, что Лорд Черного Пламени дрался с Орвином за мой пирог, а я победила обоих одним взглядом.

Пусть.

Может, страх перед моим взглядом защитит город лучше некоторых драконов.

Я взяла перо и написала на чистом листе:

«Защита Орвина. Проверить хвост. Укрепить поставочные маршруты. Допросить посыльного. Сравнить почерк записки с дворцовыми образцами».

Потом ниже, после паузы:

«Рейнару — строгий постельный режим. Удвоить надбавку за побег».

И только после этого смогла спокойно доесть пирог.

К вечеру лечебница притихла.

Не успокоилась — в доме, где лежал раненый дракон, трое его солдат, нервный пес, две сплетницы с переломами и Берта с кочергой, настоящей тишины быть не могло. Но обычный дневной шум ушел в стены. На первом этаже погасили лишние лампы. В кухне остывал котел с травяным отваром. Лина наконец уснула прямо за столом в лаборатории, уронив щеку на раскрытый блокнот. Пес свернулся под ее стулом и рычал во сне на невидимых врагов, возможно, на налоговых сборщиков.

Я накрыла Лину пледом, проверила защитный круг у двери, забрала у нее из пальцев перо и тихо вышла.

Ночь пахла дождем.

Через открытое окно в конце коридора тянуло сыростью и мокрым камнем. Истхейвен засыпал неохотно: где-то внизу скрипнула повозка, из таверны донесся хриплый смех, потом чей-то голос оборвался на полуслове — наверное, жена пришла за мужем. Вдалеке, у северных ворот, протрубил караульный.

Обычная жизнь.

Хорошая.

Моя.

Я шла по второму этажу с подносом в руках и думала только о лекарстве. По крайней мере, честно старалась.

На подносе стояли две чаши: одна с вечерним отваром для Рейнара, вторая с охлаждающим настоем для ожога внутреннего пламени. Еще были чистые бинты, серебряный зонд, новая печать для стабилизации крови и маленький флакон с успокоительным на случай, если пациент решит, что сегодня отличный вечер для новых подвигов.

После ярмарки он, к моему удивлению, вел себя почти прилично.

Почти.

Лежал. Пил бульон. Не пытался сбежать. Два раза спорил с Каэлом через дверь, но без попыток подняться. Один раз потребовал донесение, получил от Берты список расходов на крышу и, говорят, долго молчал. Я сочла это лечебным эффектом.

Мне следовало быть довольной.

Вместо этого я весь вечер ловила себя на том, что прислушиваюсь к разорванной связи.

После площади она изменилась.

Не стала сильнее — нет. Я бы почувствовала. Но в ней появилась странная ровность. Как будто дракон Рейнара, получив приказ держаться, действительно лег на дно и перестал рваться ко мне каждой искрой.

Это должно было радовать.

Но почему-то тревожило.

У двери закрытой палаты сидел Каэл. Не стоял, как обычно, а сидел на стуле, вытянув длинные ноги и положив меч поперек колен. При моем появлении он вскочил так резко, что стул едва не упал.

— Госпожа Адель.

— Жив?

— Да.

— Спит?

Каэл помедлил.

— Нет.

Разумеется.

— Состояние?

— Стабильное. Раздраженное.

— Это уже характер, не состояние.

— Тогда состояние лучше, чем характер.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Капитан, вы слишком быстро учитесь язвить. Плохое влияние лечебницы.

— Госпожа Берта сказала то же самое. Но грубее.

— Берта всегда точнее.

Я уже взялась за ручку двери, когда Каэл тихо сказал:

— Он ждал вас.

Пальцы застыли.

— У него прием лекарства по расписанию.

— Он ждал не лекарство.

Я медленно повернула голову.

Каэл сразу уставился в противоположную стену.

— Просто предупреждаю.

— Вы сегодня все решили предупреждать меня о настроении пациента?

— Я решил прожить до утра.

— Хорошее решение.

Я вошла.

В палате горела только одна лампа. Мягкий желтый свет ложился на стены, на стол с донесениями, на складки темного плаща, аккуратно повешенного на спинку кресла. Шторы были раздвинуты. За окном дождь тонкими линиями стекал по стеклу, и в черноте отражалась комната.

Рейнар не спал.

Он сидел в кровати, опираясь на подушки. Лицо все еще бледное, но уже не мертвенно-серое. Волосы, обычно безупречно убранные, падали на лоб. На груди — чистая повязка. На коленях открытая папка, но я сразу поняла, что он давно ее не читает.

Он смотрел в окно.