— Это значит, — сказала я, — что враг намного ближе к лорду Рейнару, чем нам хотелось бы.

Лина побледнела.

А где-то наверху, в закрытой палате, разорванная истинная нить вдруг дернулась так резко, что я едва не уронила чашу.

Не боль.

Тревога.

Рейнар.

Я выбежала из кабинета раньше, чем успела приказать себе не бежать.

На лестнице меня встретил Каэл.

— Госпожа Адель!

— Что?

— Лорд Рейнар…

Из палаты донесся низкий драконий рык.

Стены дрогнули.

Не от ярости.

От кошмара.

Я распахнула дверь.

Рейнар метался на кровати, бледный, с закрытыми глазами. Печати горели тревожным золотом. Его пальцы сжимали простыню, на груди под повязкой выступила кровь.

— Нет, — хрипел он. — Не ее.

Я застыла.

Каэл за моей спиной выдохнул:

— Он уже несколько раз повторил.

Я подошла ближе.

— Рейнар.

Он не проснулся.

— Не ее, — снова вырвалось из него. — Не трогайте Адель.

Тишина в палате стала такой плотной, что даже печати будто притихли.

Я стояла над ним с чашей в руке, в которой серебристый осадок складывался в кровную метку, и понимала две вещи.

Первая: проклятие знало обо мне.

Вторая: где-то глубоко, в самом страшном своем бреду, Рейнар пытался защитить меня.

И я совершенно не знала, что с этим делать.

Рейнар ненавидел бред почти так же сильно, как слабость.

Бред был предательством собственного разума. В нем нельзя было отдать приказ, просчитать удар, удержать лицо. Он вытаскивал наружу то, что должно было оставаться запертым глубоко, под броней, под молчанием, под привычным холодом.

И хуже всего — он делал это при свидетелях.

Когда Рейнар окончательно пришел в себя, первое, что он увидел, было лицо Каэла.

Второе — Адель.

Она стояла у стола с серебряной чашей в руке. Бледная, напряженная, с тем самым выражением, которое он уже начал узнавать: не страх, нет. А готовность немедленно вырезать проблему скальпелем, если она подойдет слишком близко.

— Что произошло? — спросил Рейнар.

Голос опять был хриплым.

Ненавистно слабым.

Каэл открыл рот, но Адель заговорила первой:

— Вы решили устроить палате небольшую встряску. Не рекомендую повторять. Простыни не виноваты в ваших кошмарах.

Рейнар перевел взгляд на разорванный край ткани в своей руке.

Пальцы побелели от напряжения.

Он медленно разжал их.

На груди жгло. Повязка влажно липла к коже. Значит, швы снова пострадали.

Прекрасно.

— Я что-то говорил? — спросил он.

Каэл отвел взгляд.

Адель не отвела.

И это было хуже.

— Да.

Рейнар ждал.

Она молчала.

— Что?

— Медицински значимого — ничего.

— А немедицински?

Адель поставила чашу на стол.

— Я думала, мы договорились обсуждать только лечение.

— Если это связано с проклятием, это лечение.

— Удобно.

— Адель.

Она чуть сузила глаза.

— Госпожа Вейра.

— Госпожа Вейра, — повторил он. — Что я сказал?

Она смотрела на него долго. Слишком долго. В ее лице не было мягкости, но появилось что-то другое — настороженность. Будто он снова стал не просто пациентом, а частью опасности.

— Вы повторяли: «Не ее. Не трогайте Адель».

Тишина после этих слов наполнила палату жаром, хотя внутреннее пламя Рейнара все еще едва тлело.

Он вспомнил.

Не полностью.

Обрывками.

Темнота. Лес. Клинок. Чужой голос рядом с ухом: «Искра должна вспыхнуть там, где он будет беспомощен». Потом не бой — вязкий провал. И в этом провале чья-то рука тянулась не к его сердцу, а дальше. Через боль. Через кровь. Через старую, изломанную связь.

К ней.

Рейнар медленно повернул голову к чаше на столе.

Внутри лежал серебристо-серый осадок с красной прожилкой, свернувшийся в знак ломаной ветви.

Он знал этот символ.

Не сразу.

Память сопротивлялась. Проклятие оставило после себя пустоты, и каждая попытка нырнуть в них отзывалась болью. Но знак был знакомым. Родовым. Старым.

— Покажите ближе, — сказал он.

Адель взяла чашу, но не подошла.

— Вы узнаете метку?

— Возможно.

— Мне нужен ответ точнее, чем «возможно».

— Тогда дайте рассмотреть.

— Вам нельзя напрягать магическое зрение.

— Я буду смотреть глазами.

— Удивительно разумный вариант. Для разнообразия попробуем.

Она подошла к кровати и подняла чашу на уровень его взгляда.

Слишком близко.

Рейнару пришлось сосредоточиться на осадке, а не на ее пальцах. На тонкой повязке на ладони. На едва заметной бледности у губ. На том, что она снова стояла рядом с ним после того, как он, судя по всему, звал ее в бреду.

Не ее.

Не трогайте Адель.

Горло сжалось.

Слишком поздняя защита.

Очень похожая на насмешку судьбы.