А мой дядюшка — точнее, не мой, разумеется, не Полинин, упаси Боже, а Лиззин, — мой дядюшка казался мне именно таким плодом. И это, заметьте, несмотря на провальный комплимент, постное лицо, эмоциональный диапазон, как я уже изволила выразиться, зубочистки, и прямую, как линейка в бухгалтерии, спину.
Встречаться с ним взглядом стало невыносимо.
И он, кажется, тоже это почувствовал, потому что мы оба, как два заговорщика, как две вороватые кошки на чужой кухне, старались взглядов не пересекать.
За завтраком я смотрела в свою овсянку так пристально, словно в ней проступали тайные письмена. За ужином — на канделябр, на матушкин чепец, на пятно на скатерти, на собственные пальцы, на что угодно. А он на свою тарелку, на окно, на чёртов барометр в углу, который он, к слову, изучал с таким видом, будто от показаний этого барометра зависела судьба Британской империи.
Но если уж случалось — нет-нет, да и поднимешь глаза не вовремя, — земля качалась. Честное слово, качалась.
Сердце подскакивало куда-то к горлу, потом падало в район желудка, потом снова подскакивало, потому что одного раза ему было мало. Мир, целый огромный мир, со всеми его материками, океанами, империями, чаепитиями и парламентскими прениями, сжимался до одного-единственного мужчины во вселенной — высокого, прямого, с этими его проклятыми краснеющими ушами, которые, кстати, в такие моменты тоже начинали предательски розоветь.
И — что хуже всего — мне казалось, что эту реакцию видят все. Матушка, со своими спицами. Горничная, прислуживавшая за столом. Кот, в конце концов. Барометр, и тот, кажется, посматривал с укоризной.
Да. Похоже, я подвлюбилась.
Именно так — подвлюбилась, а не полюбила; разницу я, поверьте тридцатитрёхлетней женщине с двумя серьёзными романами и одним совсем несерьёзным за плечами, знаю отлично. Полюбила — это когда ты хочешь с человеком завтракать всю жизнь, мириться с его носками на полу и тем, как он чавкает яблоком. Подвлюбилась — это когда тебе хочется, чтобы он один раз, ну хотя бы один раз, посмотрел на тебя как-нибудь не так, как на племянницу. А лучше — два раза.
Но… Тут, в общем, можно не продолжать. Просто — но. Но он мне дядюшка. Но мне двадцать, ему тридцать с гаком. Но Шотландия, тысяча восемьсот, приличия, тётушки, кузины, церковь по воскресеньям.
Просто но.
Придётся переждать, утешала я себя. Как пережидают простуду, насморк, страшный сон или внезапную страсть к покупке третьей пары туфель на распродаже. Скоро пройдёт. Само пройдёт. Всё проходит — и это пройдёт, как написано было, кажется, на каком-то перстне у какого-то царя; в нашей бухгалтерии Тамара Петровна любила его цитировать в моменты квартального отчёта.
А даже если не пройдёт — ну так и что? Всё равно я скоро выйду замуж. Найдут мне кого-нибудь или сама выберу. Вон, далеко ходить не надо — Эндрю Грант. Румяный, искренний, щенячий энтузиазм в глазах бьёт через край. Почти Колин Фёрт в мокрой рубашке, только помладше и... ну, попроще, что ли. Зато смотрит с обожанием. И уж там, в законном-то браке, как-нибудь оно... ну, вы поняли. Природа возьмёт своё, тело подскажет, разум смирится, дядюшка забудется.
Так я себе говорила.
И, надо признать, говорила убедительно. До такой степени убедительно, что временами почти верила.
Дни летели, мелькали, неслись — как будто кто-то слишком быстро прокручивал плёнку. Утро, завтрак, прогулка, обед, рукоделие, ужин, чтение вслух, ночь, и снова утро. И в этой круговерти, между вязанием шарфа и примеркой нового платья, между письмом от леди Драммонд и визитом викария, неумолимо приближались именины Эдвина.
Тридцатое июня. Рак, как я уже имела честь заметить — со всеми вытекающими: домовитость, скрытность, обидчивость на ровном месте и эта проклятая способность годами носить в себе то, о чём нормальный человек проорал бы за десять минут и забыл. Тридцать четыре года.
В доме шла подготовка — тихая, чинная, без суеты, но ощутимая. Экономка совещалась с кухаркой о пироге. Матушка перебирала какие-то ленты. Малькольм, посмеиваясь, обещал «непременно произнести речь, и непременно такую, чтобы Эдвин покраснел до самой макушки», на что Эдвин, разумеется, не повёл и бровью — то есть повёл, разумеется, левой, но это уже не считалось, это было его обычное состояние.
В то утро — а было это, кажется, числа двадцать восьмого, дня за два до торжества, — я шла по дорожке сада. Той самой, что вела от розария к маленькой беседке. Под ногами хрустел мелкий гравий, на туфлях оседала пыль, подол платья слегка волочился по траве на поворотах.
В руке я крутила какую-то веточку. Сорвала, не помню где, не помню зачем, и теперь крутила, обрывала листочки, бросала. В голове у меня крутилась — и это самое позорное во всей этой сцене, — крутилась пошлейшая песенка. Что-то такое, прицепившееся ещё со со свадьбы двоюродной сестры, с пьяного такси из Энгельса в Саратов, не помню. Не то «Вероника, чика-чика», не то «мой мармеладный, я не права». Прицепилось — и всё, не отодрать. Я даже, кажется, мурлыкала под нос.