Не её памяти даже, нет. Он не из тех мужчин, которые носят траур напоказ, как медаль. Предательством — самой любви. Той, ради которой он сидел у её постели до последнего часа, держал её руку, слушал её дыхание и которую потом похоронил на маленьком кладбище за церковью, под именем, выбитым на надгробном камне. Если она была настоящей — а он знал, что была, — то заменить её ровной супружеской вежливостью значило признать задним числом, что и она была не больше чем удобство.
А этого он сделать не мог. И жил так. И, что особенно тошно было думать сейчас, лёжа под дубом, — гордился этим. Считал собственное упрямство чем-то вроде мужской чести. Снисходительно, чуть свысока выслушивал женатых приятелей, которые между третьим и четвёртым бокалом начинали рассуждать о том, что «Эдвину пора», и тонко давал понять, что им с ним рассуждать не о чем.
Они ему это и тогда говорили. Малькольм — первым. Малькольм, помнится, через год после похорон положил тяжёлую ладонь ему на плечо и сказал — без улыбки, без своей вечной шумливости, тихо, как умеют только большие громогласные мужчины в редкие свои тихие минуты:
— Эдвин. Ничего. Ещё полюбишь.
Эдвин тогда едва не вспылил. Счёл это бестактностью, пошлостью, возрастным цинизмом. Запомнил — с обидой. И вот теперь лежал под дубом и понимал, что Малькольм был прав.
Потом, где-то между двумя вздохами дуба, он задремал. Ему не снилось ничего особенного — только солнечные пятна, только шорох листвы, только чьи-то далёкие, будто из другого двора, шаги по гравию, — и ему было в этом полусне хорошо.
Проснулся он от того, что солнце, пробившись между листьями, легло ему на лицо.
Полежал, щурясь, потом сел.
Ну хорошо, сказал он себе уже деловито. Допустим. Что дальше?
А дальше надо было думать трезво, потому что кроме «влюбился» у него имелось ещё целое поместье и целое общество с его бровями, перьями, визитами, письмами и старухами, которые умеют делать больно одним наклоном головы.
Родство. Он положил книгу на колени — не читать, просто чтобы руки были заняты, — и начал разбирать.
По крови Элизабет ему не родня. Её мать — из Макгрегоров; он — через вторую жену отца, через Маргарет Стюарт, через цепочку поздних браков и ранних смертей, которые его дед, будь он жив, назвал бы «обыкновенным нашим шотландским везением». Первая жена отца, тётушка Дженет, умерла молодой, детей не оставила; связь с Макгрегорами закрепилась за её родом, а не за его. И потому в этом мире, где родство считают не только по крови, но и по церковным книгам, привычкам и старым семейным обидам, Элизабет звала его дядюшкой не потому, что он ей дядя, а потому, что так было заведено: леди Эмма звала его «дорогой мой» уже тридцать лет, у покойного мистера Макгрегора было семейное прозвище «Эдвинов кузен», а кому они там друг другу кузены — он и сам до конца не понимал.
Жениться можно. Церковь не запретит. Пастор разве что приподнимет бровь; у пастора, впрочем, брови умели подниматься и по куда меньшим поводам. Он усмехнулся про себя — без радости, больше над собой, чем над пастором.
Но он слишком хорошо знал свой мир, чтобы обмануться этим «можно». Он видел, как это будет. Дело было не в крови. У них с Элизабет не было ни единой общей капли. Дело было в том, как это будет выглядеть со стороны. И вот тут он скривился.
Со стороны это, разумеется, выглядело бы скверно. Малькольм, конечно, поддержал бы — Малькольм, как ни странно, понимал такие вещи лучше многих. Но остальные написали бы письма.
Длинные, выверенные, исполненные той особенной родственной заботы, от которой хочется немедленно запереть дверь на ключ. В них непременно упомянули бы положение Макгрегоров, осторожно коснулись бы леди Эммы — женщины, разумеется, достойной, но явно не безразличной к будущему своей дочери, — и тонко, почти ласково дали бы понять, что его, Эдвина, попросту использовали.
И всё это легло бы ему на письменный стол в виде стопки конвертов с печатями знакомых семейств. И на каждое письмо ему пришлось бы отвечать. И с каждым ответом пришлось бы защищать не только себя, но и её — и её мать, женщину, которая на дороге, в пыли, с серым лицом и стиснутыми пальцами, попросила его об одной-единственной вещи: устроить судьбу её девочки.
Он не хотел, чтобы Элизабет хоть раз услышала о себе подобное. Не хотел, чтобы её имя произносили с этой особой вежливой осторожностью. Не хотел, чтобы ей приписывали расчёт. Не хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на неё и решил, будто она заманила его — его, взрослого, опытного, холодного, достаточно умного мужчину.
Самое тяжёлое заключалось в том, что он слишком хорошо знал: это неправда. Он видел её каждый день — за столом, в гостиной, на лестнице, в саду — и ни разу, ни в одном жесте, ни в одной фразе, ни в одном взгляде не заметил того расчёта, который привык подозревать почти по обязанности.