Я вскинулась.
— Это нечестно! — выкрикнула, резко вставая, как от выстрела.
Но он тут же шагнул вперёд. Его голос сорвался на рык, в котором смешались злость и раненая гордость:
— А честно было, блядь, кидать маячок в реку и притворяться мёртвой?! — Он подступил ближе, почти нависая. — Ты знала, что я подумаю! Ты знала, что я поеду туда, что с ума сойду, что рвану всё бросать!
Я задохнулась — от злости, от боли, от чувства полной беспомощности. Он снова выворачивал всё наизнанку, снова ломал, но теперь — не ситуацию, не разговор, а меня.
Изнутри.
— Да пошёл ты, ублюдок! — сорвалось с губ, как плевок в лицо. — Ни одного дня больше не проведу с тобой! Не заставишь, понял?! Не сможешь!
Слова летели, как камни — тяжёлые, острые, с хрустом в голосе. Но где-то внутри я уже знала: он сможет. Потому что уже смог. Потому что всё это — уже происходит.
И в этот момент он теряет контроль.
Он хватает меня за горло.
Всё происходит мгновенно. Рывок — и его пальцы врезаются в шею. Давление — звериное, будто бы не из человеческой плоти, а из чистой ярости. Но вместе с тем я чувствую — его руки дрожат. Он не контролирует это до конца. Или слишком хорошо контролирует.
Я не успеваю закричать. Лишь резко вдыхаю — воздух рвётся в лёгкие, как нож. Потому что в другой руке — он.
Металл. Блеск.
Нож.
— Знаешь, что мне проще сделать? — шепчет он, прямо в лицо. Голос ровный, холодный. Даже не злобный — пустой. — Просто убить тебя. Избавиться от тела. А потом найти твоего брата. И с ним поступить так же. Без эмоций. Без следа.
Мои зрачки расширяются. Но не от страха.
Я смотрю на него — в упор, без дрожи.
И чувствую, как внутри сжимается не живот, не сердце — ненависть. Чистая. Обжигающая.
Та, что поднимается выше боли, выше страха. Та, которая даёт силу — и делает тебя опасной.
Я не отступаю. Не отводя взгляда, шепчу:
— В обиду я тебя не дам, да?.. Лучше обижу сам.
Его пальцы всё ещё сжимали мою шею, но он не давил. Мы стояли вплотную, будто сцепились в мёртвой хватке.
Двое врагов.
Двое, которые знали друг о друге слишком многое.
Двое, которые не могли ни убить, ни отпустить.
— Три недели, — произнесла я ровно, не отводя взгляда. — Они быстро пройдут. И тогда ты обязан будешь меня отпустить.
Мои слова прозвучали как вызов. Как приговор. Как сделка с дьяволом.
Он не ответил.
Но нож всё ещё оставался в его руке.
Он медлил. Смотрел на меня с напряжением, дышал тяжело. И, наконец, словно через силу, выдохнул:
— Так и будет.
— Поклянись Аллахом, — сказала я спокойно.
— Что?
— Поклянись. Скажи это вслух. Я хочу это услышать.
Он смотрел долго. Очень долго. Глаза его сузились, губы прижались друг к другу. А потом, хрипло, будто сквозь сжатую челюсть, выговорил:
— Клянусь.
— Одевайся и поехали, — приказала я. Мой голос звучал твёрдо, будто вырублен из гранита.
Медленно поднимая взгляд, я позволила себе едва заметную, холодную усмешку.
— Боишься, что жена придёт и застанет нас?
Он даже не моргнул. Только посмотрел в упор — с презрительной насмешкой, пронзающей до глубины.
— Ты серьёзно думаешь, что мне есть дело до того, что думает женщина?
— Какой ты ужасный, Тигран, — покачала я головой, будто говоря это не ему, а самой себе. — Теперь мне даже жаль Наиру. Она ведь, наверняка, тебя любит.
Он фыркнул и отвёл взгляд в сторону, к стене.
— Ей не обязательно любить. Главное — слушаться. Делать то, что положено.
— Наверное, ужасно грустно жить в рамках, которые ты сам себе выстроил, — произнесла я тихо, почти шёпотом. — Ты даже не пытаешься сделать свою семью счастливой. Думаешь только о том, что правильно. По-твоему.
Он медленно повернулся ко мне, и в его взгляде сверкнуло острое, как лезвие, раздражение.
— Не волнуйся за меня, — произнёс он негромко. — У меня есть кое-что для счастья.
Эти слова звучали странно.
Особенно после угроз, пощёчин, ультиматумов. После ножа у горла.
Странно… и болезненно приятно.
Словно он только что погладил меня по бедру после того, как отхлестал до синяков.
Я опустила глаза, медленно натянула джинсы, застегнула молнию под его напряжённым взглядом. Он не двигался, не отвёл глаз — только наблюдал. Как хищник, загнавший жертву обратно в клетку.
Я накинула куртку и направилась к двери.
Когда-то эта комната была для меня убежищем.