И все же Ева теперь знала, сколько в этой “жизни” гнили.

Западное крыло находилось на другой стороне замка, за длинной галереей с высокими, давно не мытыми окнами. Пока они шли, Ева машинально отмечала то, что уже успела увидеть ночью, но теперь — при свете — картина становилась яснее. Щели в рамах. Следы сырости в углах. Стертые дорожки на полу там, где по дому бегали слуги, и толстая пыль в тех местах, куда давно перестали заглядывать. Наледь под дверью одного из складов. Глухой, затхлый запах, который почти всегда означает одно и то же: здесь не столько бедно, сколько запущено.

— Кто раньше пользовался западным крылом? — спросила она на ходу.

Марта, шагавшая чуть впереди, не обернулась.

— При старой леди там держали лекаря и две комнаты для больных, миледи. Потом, когда старая леди умерла, еще какое-то время все работало. А потом уж… — Она пожала плечом. — Закрыли.

— Когда?

— Несколько лет назад.

Слишком расплывчато. Значит, либо не хочет говорить точнее, либо точнее и не помнит.

— По чьему приказу?

Марта покосилась на Ольда.

Тот почесал шею и буркнул:

— По распоряжению управляющего. Сказал, пустая трата дров и людей. Лекаря все равно держать дорого, а деревенскую бабу можно звать по нужде.

— Варну?

— Ее, — без особой любви подтвердил Ольд.

Ева кивнула.

Галерея закончилась тяжелой двустворчатой дверью. Когда-то, наверное, она была красива — темное дерево, резные панели, потемневшие медные ручки. Теперь нижний край разбух от сырости, в филенке треснул лак, а у притолоки висела паутина, уже покрытая серой пылью.

Марта перебрала ключи. Один не подошел. Второй тоже. На третьем замок хрипло щелкнул, будто просыпаясь после долгой спячки.

Дверь открывалась с трудом. Сначала подалась на палец, потом застонала и нехотя поползла в сторону. Изнутри пахнуло холодом, пылью, старым деревом и чем-то еще — лекарственным, выдохшимся, но упрямо живущим под слоем запустения.

Первое, что увидела Ева, был хлам.

Он занимал почти весь передний зал. Сломанный шкаф без одной створки. Кресло с вылезшей набивкой. Три перевернутых ящика. Стопки старых книг, покрытых серым налетом. Подпорченные мешки с чем-то рассыпавшимся. Корзины. Ржавое ведро. Пучки давно истлевших трав под потолком, от которых остались одни бурые нити. И поверх всего — толстая, нетронутая пыль.

За этим теснились двери во внутренние комнаты.

— Впечатляет, — сказала Ева.

Ольд негромко хмыкнул.

— Еще не все видели, миледи.

Ева шагнула через порог. Пол под ногой жалобно скрипнул. Воздух был ледяной, неподвижный, как в чулане. Она чихнула от пыли, поморщилась от боли в затылке, но пошла дальше.

Вторая дверь вела в бывшую приемную — узкую комнату с двумя окнами во двор. Здесь было чуть светлее, и потому еще печальнее. Подоконники потемнели от сырости. На стене темнел след от сорванной полки. В углу лежал разбитый таз. У стены — длинный стол, по-прежнему крепкий, хотя весь заляпанный воском и чем-то бурым, въевшимся в дерево. Дальше располагались еще три комнаты: небольшая спальня, где когда-то, вероятно, лежали больные, кладовая с пустыми стеллажами и крошечная каморка, которую можно было превратить в перевязочную или место для мытья рук.

Если не смотреть на грязь, крыло было удобным.

Если не смотреть на грязь, холод, треснувшую печь, выбитое стекло в одном из окон и то, что половина нужного уже давным-давно растащена по другим углам замка.

— Кто сюда свалил этот мусор? — спросила Ева.

Марта пожала плечом.

— Куда велели складывать ненужное, туда и несли.

— И кому велели?

На этот раз старуха ответила не сразу.

— Господину Хестену, кому же еще.

Разумеется.

Ева прошла к окну, провела пальцем по раме. Пыль смешалась с сыростью. На ладони осталась грязная полоса.

— Ольд. Какая печь еще жива?

Он подошел, присел на корточки у кирпичного боку старой печи, постучал костяшками, заглянул в зольник.