Кайрен подошел к окну и сам приоткрыл створку еще на палец. Проверил воздух. Потом коснулся края одеяла, словно на ощупь убеждаясь, что мальчик действительно не замерзает под этим тонким слоем. Затем повернулся к ней.

— Мирену стало легче, — произнес он. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— От ваших действий.

— Да.

— И вы понимаете, что, если к вечеру ему станет хуже, первой я спрошу именно вас?

— Не спросите, — сказала Ева. — Вы обвините.

Он чуть усмехнулся. Без тепла. Почти беззвучно.

— Похоже, с памятью у вас стало лучше, чем мне доложили.

Значит, ждал сломленную. Возможно — полубезвольную, после удара, после дороги, после страха. Очень хотелось спросить, кто именно и что ему докладывал. Но сейчас это было не главное.

— Мне достаточно того, что я вижу, — ответила Ева. — А вижу я дом, где половину помещений не топят, лечебное крыло закрыто, слуги боятся поднять глаза, а вашего сына держат в башне как неудобную тайну.

— Мирен не тайна.

— Тогда почему он здесь, а не в теплой комнате рядом с людьми?

Кайрен снова посмотрел на мальчика. На этот раз в его взгляде мелькнуло что-то темное, похожее на вину, тут же спрятанную глубже, чем любой посторонний мог бы достать.

— Потому что в этом доме не все так просто, как кажется с первого часа.

— Прекрасно. Тогда объясните с первого часа, а не с десятого приступа удушья.

Ева сама удивилась, как ровно звучал ее голос. Внутри все было далеко не ровно. Усталость клонила к полу. Руки мерзли, хотя щеки горели от бессонной ночи. И все же в присутствии этого мужчины слабость вдруг становилась невыносимой роскошью. Ей нельзя было позволить себе даже опереться о спинку стула — он заметил бы. Кайрен замечал все.

— Вы говорите так, будто уже хозяйка, — произнес он.

— А я не хозяйка?

— Пока — женщина, которую мне вернули из столицы в куда худшем состоянии, чем я рассчитывал.

Это прозвучало почти неосторожно. Почти признанием.

Ева прищурилась.

— Рассчитывали? На что именно, ваша светлость? На тишину? На покорность? На то, что я не замечу ни башни, ни мальчика, ни вашего драгоценного управляющего?

Кайрен резко перевел взгляд на нее.

— Осторожнее с Торвалем.

— Почему? Потому что он вам нужен? Или потому что он знает о вашем доме больше, чем вы сами?

На этот раз молчание затянулось. И именно оно ответило лучше слов.

Вот оно. Трещина.

Небольшая. Но настоящая.

Кайрен доверял Торвалю достаточно, чтобы оставить ему дом. И при этом не был уверен до конца в том, что получил обратно. Это чувствовалось слишком ясно.

— Вы обвиняете всех подряд после одной ночи, — произнес он наконец. — Меня, управляющего, лекарку. На чем, кроме собственного упрямства, строится ваша уверенность?

Ева шагнула к столу, на котором до сих пор стояла отставленная чашка с темным отваром.

— На запахе рвоты в миске у кровати. На пересохших губах у ребенка, которого продолжали поить горечью. На жаровне под носом у мальчика, у которого и без того не было воздуха. На том, что после окна и воды он впервые за ночь сумел сделать полный вдох. Хотите еще?

Кайрен не ответил.

Тогда Ева подошла к кровати, осторожно поправила подушку под спиной Мирена. Мальчик не проснулся, только дыхание на секунду сбилось и снова выровнялось.

— Ему нужен не этот чулан, — сказала она, уже не глядя на мужа. — Ему нужно помещение, где можно проветривать, менять белье, держать воду и чистоту. Нужны люди, которых не запугали до немоты. Нужен постоянный уход, а не издевательство под видом северных правил.

— И вы, разумеется, знаете, как все это устроить.

— Знаю, как начать.

Она выпрямилась и повернулась к нему.

— Мне нужно лечебное крыло.

Если прежде в разговоре была напряженность, то теперь она стала явной угрозой. Кайрен смотрел на нее так, будто услышал не просьбу, а вызов.

— Вы требуете слишком много для первого утра в этом доме.

— Я прошу слишком мало для дома, где уже закрыли место, предназначенное для больных.

— Это крыло давно не используется.

— Потому что его закрыли. Я уже поняла.