Под пылью обнаружился крепкий пол. Под разбухшей рамой — все еще живое стекло. В кладовой, за сломанными ящиками, нашелся узкий шкаф с целыми дверцами. На дальней стене приемной проступил старый рисунок обоев — блеклые ветви с северными цветами, когда-то явно выбранные человеком, который хотел, чтобы больным в этой комнате было не только чисто, но и не страшно.

— Старая леди любила это крыло, — сказала Марта, заметив, куда смотрит Ева.

— Какая была старая леди?

Старуха замялась.

— Спокойная. Не из тех, что громко. Но если уж за что бралась — весь дом знал, что так и будет.

Неожиданно приятно было услышать это именно сейчас. Не похвалу — напоминание, что в этом доме уже существовала женщина, с которой считались не потому, что она кричала.

— Значит, есть с кого брать пример, — сказала Ева.

Марта посмотрела на нее с коротким, внимательным прищуром. Но ничего не ответила.

К полудню им удалось освободить переднюю и первую комнату почти полностью. Полы вымыли дважды, хотя вода в ведрах все равно оставалась серой. Ольд разжег печь в приемной, потом вторую — в соседней комнате, ворча так, будто имел полное право ругать и печи, и дымоходы, и весь белый свет. Тепло пошло не сразу. Сначала в помещении только запахло гарью и сырыми кирпичами. Потом стена у печи чуть нагрелась, и женщины, тершие пол, начали невольно работать бодрее.

Бригта приволокла большой котел горячей воды и миску густого мясного бульона.

— Для людей, — проворчала она. — И для вас тоже, миледи, не глядите так. Упадете мне тут — я вас потом сама по кускам собирать не буду.

— Очень утешительно, — сказала Ева и, к собственному удивлению, улыбнулась.

Улыбка получилась усталой, но настоящей. Бригта на миг опешила, а потом буркнула что-то себе под нос и сунула ей в руки кружку.

Ева выпила несколько глотков прямо стоя у окна. Горячий, солоноватый бульон разлился по телу болезненно приятным теплом. Только теперь она поняла, насколько промерзла и вымоталась. Пальцы дрожали. Плечи ныли. Под глазами будто лежали камни. Но крыло уже не выглядело могилой. Оно выглядело помещением, которое еще можно вернуть к жизни.

За дверью послышались новые голоса. Вошли две женщины, которых Ева раньше не видела: одна — крепкая, темнобровая, в шерстяной шали и с корзиной под мышкой, вторая — сухая, широкоскулaя, постарше, с лицом человека, привыкшего не просить разрешения у мира. Корзина пахла сухими травами и снегом.

— Это из деревни, — сообщила Марта. — Прасковья и Хельда. Услышали, что вы здесь крыло поднимаете.

Хельда.

Имя легло на место так легко, словно Ева уже ждала его.

Старшая женщина не поклонилась. Только оглядела помещение, людей, печь и Еву так внимательно, что это само по себе заменяло любые церемонии.

— Говорят, вы мальчишку в башне ночью вытянули, — сказала она без приветствия.

У Бригты дернулась щека: видимо, подобная прямота даже для Севера была чрезмерной. Но Ева неожиданно почувствовала облегчение. После бесконечной замковой вежливости такая речь воспринималась как глоток холодной воды.

— Не вытянула, — ответила она. — Пока только не дала задохнуться.

Хельда кивнула. Как будто именно такого ответа и ждала.

— Это лучше, чем пустое бахвальство. — Она поставила корзину на стол. — Здесь северный чабрец, сушеная кора, листья от кашля и две связки ранозаживляющей травы. Больше зимой не достать. Если вам нужна настоящая сила, придется ждать весны.

— Мне нужна не “сила”, а то, что не навредит, — сказала Ева. — И еще люди, которые умеют разбирать, сушить и хранить так, чтобы потом не лечить плесенью.

Прасковья хмыкнула, а Хельда впервые чуть смягчила взгляд.

— А вы не дурa, миледи.

— Иногда. Но сегодня не планирую.

Несколько женщин невольно прыснули. Даже Марта спрятала улыбку в уголке рта.

Ева подошла к корзине, перебрала связки. Часть запахов она узнавала, часть — нет. И впервые за утро позволила себе сделать то, что в прежней жизни считалось силой, а в этом мире, возможно, могли принять за слабость.