Ева смотрела на нее несколько секунд, не мигая.

Снаружи завыл ветер. Где-то в глубине огромного дома ударили часы — один, два, три раза, глухо и мрачно, словно отсчитывали не вечер, а чьи-то оставшиеся дни.

— Кто запретил? — тихо спросила она.

Но Рина уже не ответила.

Потому что в ту же минуту из коридора, из дальнего крыла, донесся звук — короткий, слабый, отчаянный детский кашель.

И Ева поняла, что не ляжет спать этой ночью.

Глава 2. Ребенок, которого нельзя спасать

Кашель раздался снова — глухой, надсадный, срывающийся на тонкий хрип, и в этой короткой, жалкой попытке вдохнуть было столько беспомощности, что у Евы по спине прошел холод, не имевший никакого отношения к северной зиме.

Она уже стояла.

Рина метнулась к двери первой, будто хотела заслонить собой проход.

— Госпожа, не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста. Не ходите.

— Где северная башня?

Служанка побледнела так, что на лице остались одни глаза.

— Вы не понимаете…

— Зато я слышу. Где башня?

Кашель донесся снова. Тише. Хуже.

Ева шагнула к двери, и мир на мгновение качнулся. Тело все еще было слабым после дороги, голова ныла, под ребрами тянуло пустотой усталости. Любой нормальный человек на ее месте, возможно, и правда остался бы в кресле — до утра, до объяснений, до чужого разрешения. Но годы работы научили Еву простому правилу: если ребенку трудно дышать сейчас, утро может уже не наступить.

Рина вцепилась в край передника.

— Госпожа, если вас увидят…

— Меня и без того увидят, — сказала Ева, накидывая на плечи тяжелую шаль. — Разница только в том, увидят ли меня трусихой или хозяйкой этого дома.

Слова прозвучали увереннее, чем она себя чувствовала. Но отступать было поздно.

Они вышли в коридор. Дом ночью казался еще больше и еще холоднее. Свет редких ламп ложился на стены желтыми пятнами, а между ними тянулись полосы полумрака, будто замок не освещали — сторожили. Воздух пах золой, пылью и камнем. Из дальних окон тянуло таким ледяным сквозняком, словно где-то в самом сердце дома были открыты двери прямо в зиму.

— Налево, — прошептала Рина, так и не решившись оставить ее одну. — Потом вниз на пол-этажа и снова вверх, по узкой лестнице. Но госпожа… если там Аста или лекарка…

— Кто такая Аста?

— Сиделка при мальчике. Считает, что весь дом проклят из-за него.

— А лекарка?

— Из деревни. Варна. Ее вызывают, когда становится совсем плохо.

— И часто становится?

Рина опустила голову.

— Этой зимой — часто.

Это прозвучало слишком тихо. Слишком привычно.

Они шли быстро, почти бесшумно. На лестнице, ведущей в северное крыло, было темнее, чем в остальной части дома. Здесь явно экономили на тепле и свете. Каменные ступени местами покрывала наледь, а на стене в нише стояла одна-единственная коптящая лампа. Башня поднималась вверх черным колодцем. Откуда-то сверху тянуло не только холодом, но и тяжелым, прелым жаром, каким дышат плохо проветриваемые комнаты, где много часов подряд жгут угли и боятся приоткрыть окно.

Ева остановилась на площадке, прислушалась.

Кашель доносился уже совсем близко. Между приступами слышалось чужое торопливое бормотание и тихий звон стекла о дерево.

— Там, — прошептала Рина, показывая на дверь в конце короткого коридора.

Дверь была дубовая, крепкая, с железной полосой поперек и новым засовом, слишком грубым для жилой комнаты. У порога — медный таз с остывшей водой, горка смятых тряпок и пустая кружка, на дне которой поблескивал темный осадок.

Ева наклонилась, понюхала. Горечь. Смола. Что-то терпкое, травяное. Не узнаваемое, но неприятное.

Из-за двери послышался тонкий стон.

Она не постучала.

Просто подняла засов и вошла.

Жар ударил в лицо, как пощечина.