— И вы собираетесь открыть его за один день?

— Нет. За один день я собираюсь туда войти, осмотреть, понять, что можно спасти первым, и не дать еще кому-нибудь лечь в постель Мирена следом за ним.

Глаза Кайрена чуть сузились.

— Следом за ним?

— В доме уже кашляют слуги. На кухне режутся мальчишки. У людей обморожения, у конюхов лихорадка. Вас это удивляет?

Он молчал. И в этом молчании Ева вдруг отчетливо услышала собственную дерзость. Любая разумная женщина на ее месте сейчас уже искала бы, как смягчить тон, как уйти в сторону, как напомнить, что она всего лишь жена, возвращенная в ссылку. Но внутри нее слишком сильно жило другое: память о детских хрипах, о горячих ладонях, о том, как легко люди умирают там, где взрослые слишком долго играют во власть.

— Хорошо, — сказал Кайрен.

Одно слово.

Ева не сразу поверила, что услышала его правильно.

— Что именно хорошо?

— Вы получите свое крыло.

Теперь уже точно.

Она едва не переспросила снова — не из глупости, а потому что не ожидала согласия так рано. Но Кайрен продолжил прежде, чем она заговорила:

— Малое западное. Я отдам распоряжение открыть комнаты, выдать ключи и впустить вас туда.

Ева почувствовала, как в груди что-то коротко сжалось. Не радость — осторожность. Слишком легко. Значит, за этим будет цена.

И, конечно, цена прозвучала в следующую секунду.

— На месяц, — сказал Кайрен.

Ева медленно подняла голову.

— Что?

— Вы просили место для лечения. Получите его на месяц. За это время вы докажете одно из двух: либо понимаете, что делаете, либо нет. Если к концу месяца Мирену станет лучше и вы не превратите западное крыло в балаган, я позволю продолжить. Если нет — вы больше не вмешиваетесь ни в его лечение, ни в любые распоряжения по дому. Вообще.

Тишина ударила в виски.

Месяц.

Это было одновременно мало и бесконечно много. Мало — чтобы выстроить дело с нуля, найти людей, наладить порядок, разобрать чужой саботаж. И много — если вспомнить, что еще час назад она была в этом доме только незваной тенью.

— Вы ставите жизнь ребенка на спор? — тихо спросила Ева.

— Нет. Я даю вам шанс, которого вы сами добивались, — ответил Кайрен. — И проверяю, кто вы такая на самом деле.

Вот теперь она поняла все.

Не доверие. Не интерес к лечению. Холодное испытание. Он не верил ей. Возможно, не верил даже собственным глазам. Но увидеть хотел. До конца.

— А если я откажусь? — спросила она.

— Не откажетесь.

Сказано было без самодовольства. Просто как факт.

Ева стиснула пальцы под складками шали, чтобы он не заметил дрожи от усталости.

— Мне нужны не только комнаты, — сказала она. — Мне нужны вода, дрова, чистое белье, доступ в кладовые, право отбирать людей для помощи и возможность приказывать в пределах лечебного крыла без согласования с Торвалем.

На имени управляющего лицо Кайрена вновь стало жестче.

— Много условий.

— Это не условия. Это список того, без чего ваше разрешение можно сразу выбросить в печь.

Он смотрел на нее дольше, чем было приятно.

— Дрова, белье, вода — да. Кладовые — через ключницу. Людей отберете с ведома Марты. Торваль не вмешивается в западное крыло без моего приказа.

— И если вмешается?

— Сообщите мне.

Ева едва не рассмеялась от усталого раздражения.

— Вы часто бываете достаточно близко, чтобы вам сообщать?

Что-то мелькнуло у него в глазах. На этот раз не злость. Почти тень мрачного веселья — слишком короткая, чтобы в нее поверить.

— Теперь, возможно, буду чаще.

Это прозвучало опаснее, чем любая угроза.

Ева удержала взгляд.

— Прекрасно. Тогда начнем с того, что ваш управляющий больше не приближается к Мирену без меня.

— Это вы тоже решили за меня?

— Это я решила за мальчика, который прошлой ночью едва не задохнулся.

— Торваль много лет служит моему дому.

— А Мирену девять. И этой ночью ему было все равно, сколько лет служит ваш дом.