— Приказ из столицы, — сказал он. — За подписью Высокой канцелярии и с подтверждением Совета. Мирен должен быть немедленно передан под столичную опеку до официального разбирательства о праве наследования. А вы…

Он запнулся на одно дыхание. Совсем короткое. Но Ева услышала его, как удар.

— А вы подлежите возвращению в столицу. Под стражей.

Глава 12. Опальная больше не опальная

— Под стражей, — повторила Ева так тихо, что это слово прозвучало почти беззвучно.

Но тишина в башне все равно изменилась.

Аста в кресле побледнела, даже не понимая до конца, о чем идет речь. Дарек у двери стиснул тубус так, будто хотел переломить его пополам. Мирен во сне шевельнулся и сильнее натянул одеяло к подбородку, словно тело само почувствовало чужую угрозу прежде, чем разум успел бы проснуться.

Ева смотрела на Кайрена.

На его рукав, все еще испачканный кровью и сажей. На лицо, которое за последние часы пережило больше, чем иным выпадало за годы. На столичный приказ в его руке — аккуратный, безупречный, холодный, как нож, который входит не для того, чтобы убить сразу, а чтобы сначала отрезать человека от дома, от имени, от права говорить.

— Когда должны исполнить? — спросила она.

Кайрен перевел взгляд на свиток.

— Немедленно по получении, — ответил он. — Мирена — передать курьеру до полудня. Вас — подготовить к выезду в столицу под надзором канцелярских людей и двух северных свидетелей.

Северных свидетелей.

Даже здесь, на вершине ночного штурма, столица умела писать приказы так, чтобы в каждом слове уже лежало готовое унижение.

— То есть они решили отрезать нас друг от друга еще до разбирательства, — сказала Ева.

— Да.

— И надеются, что вы подчинитесь.

Он поднял на нее глаза.

— А вы надеетесь, что я подчинюсь?

В другой момент в ее ответе, возможно, нашлось бы место иронии. Или злости. Или усталому “еще недавно я не знала”. Но сейчас Ева увидела перед собой не холодного мужа, приславшего жену в ссылку, а человека, который несколько часов назад встал между ее домом и штурмом, между мальчиком и теми, кто пришел за ним, между старой ложью и правдой, за которую уже пролилась кровь.

— Нет, — сказала она. — Уже нет.

Что-то едва заметно дрогнуло у него в лице. Не улыбка. Не облегчение. Скорее та тихая боль, с которой человек слышит то доверие, на которое слишком долго не имел права рассчитывать.

Он повернулся к Дареку.

— Курьера запереть. Его людей — тоже. До моего распоряжения никто из них не покидает поместье.

— Но приказ… — начал Дарек.

— Я знаю, что там написано.

Голос Кайрена не был громким. И именно поэтому прозвучал окончательно.

Дарек коротко кивнул и исчез за дверью.

Ева подошла к окну. За стеклом серел предрассветный снег. Дом, выдержавший ночь огня и штурма, казался изможденным, но живым. Во дворе уже шевелились люди — тащили воду, поднимали перевернутые лавки, закрывали проломы, уводили в конюшню лошадей, сорванных криком и дымом. Западное крыло, их западное крыло, стояло в копоти, но стояло.

Не отдадут. Ни мальчика, ни дом, ни правду.

Она сжала ладонь на холодной раме.

— У вас в доме все еще Совет, — сказала она. — Старшие не уехали.

— Да.

— Хорошо. Тогда не мы пойдем к приказу. Приказ пойдет к ним.

Кайрен молчал секунду. Потом медленно кивнул.

— Через час я собираю всех в большой зал.

— И Селесту.

— В первую очередь.

— И если столица думает, что заберет Мирена как тихого бастарда, — тихо сказала Ева, — ей придется сначала выслушать, чей именно дом она пытается разорвать.

Он шагнул к ней ближе.

Только на шаг.

Но после всей этой ночи шаг и без того был слишком многим.

— Ева.

Она обернулась.

— Да?

— Когда все начнется внизу, будет грязно. Громко. И уже не так, чтобы можно было отступить. Они ударят не только по документам. По вам. По прошлому Эвелины. По тому, как вы сюда приехали. По тому, что вы мне не родная кровь и не северная жена по их правилам. По всему.

— Я знаю.