— Я не знаю местных названий всего, что вы принесли, — сказала она прямо. — Поэтому будем делать так: вы покажете мне, что даете детям от кашля, что кладете на раны и что пьете сами, когда вас трясет от холода. А я решу, где это действительно поможет и как не сделать хуже.
В комнате стало тихо.
Ева видела эту тишину раньше. Люди обычно не ждут от госпожи признания в том, что она чего-то не знает. Они либо хотят приказа, либо ловят на тщеславии. И именно поэтому честность иногда бьет сильнее высокомерия.
Хельда медленно кивнула.
— Ладно, — сказала она. — Так даже лучше.
Прасковья поставила рядом еще одну корзину, где лежали клубки чистой льняной ткани, иглы, мотки суровых ниток.
— Я своих баб пришлю, — сказала она. — Двух-трех. Полотна порежут, повязки скрутят. Только кормить их надо, миледи. Зимой люди не на воздухе живут.
— Кормить будут, — отозвалась Бригта раньше Евы. И тут же, поймав на себе несколько удивленных взглядов, добавила ворчливо: — Мне потом же и выслушивать, если они по углам падать начнут.
— И платить надо, — вставила Хельда.
Вот тут Марта дернулась. Видимо, уже представляла, как Торваль отреагирует на новые расходы.
Ева сняла с пальца тонкое кольцо, не то обручальное, не то одно из тех, что остались Эвелине от прежней роскоши. Камень был небольшой, но работа — дорогая.
— Это пока за первые закупки и работу, — сказала она, кладя кольцо на стол. — Продадите честно — скажете, сколько вышло. Если украдут — я узнаю.
Бригта даже перестала жевать слова. Марта вытаращилась на украшение. Прасковья негромко присвистнула. А Хельда смотрела не на кольцо — на саму Еву.
— Вы бы не спешили драгоценностями бросаться, миледи, — сказала она наконец.
— Я не бросаюсь. Я вкладываюсь. Это разные вещи.
Старуха молчала еще секунду, потом забрала кольцо, завернула в угол платка и спрятала так спокойно, будто сделка уже состоялась.
— Приду к вечеру, — сказала она. — И баб приведу. Посмотрим, что у вас тут выйдет.
Это было больше похоже на признание, чем на обещание.
Когда женщины из деревни ушли, Бригта шумно выдохнула.
— Вот уж не думала, что Хельда сама к вам явится. Она господ из замка терпеть не может.
— А меня, значит, любит? — сухо спросила Ева.
— Пока — нет, — честно сказала кухарка. — Но, видать, любопытно ей.
— Любопытство — хорошее начало, — отозвалась Ева.
К середине дня приемная стала похожа на место, куда можно привести живого человека и не умереть от стыда. На выскобленном столе лежали чистые полотна. В углу стоял таз с теплой водой. На полке — первые банки и горшочки, вымытые до скрипа. В соседней комнате поставили две узкие кровати, вытащенные из старой кладовой и застеленные грубым, но чистым бельем. Ольд добился, чтобы в печи пошла нормальная тяга, и теперь оттуда шло уже не отчаянное чадо, а настоящее тепло.
Ева стояла посреди комнаты, переводя дыхание, когда в дверях появился Кайрен.
Он пришел без свиты и без плаща, в темном дорожном камзоле, который только подчеркивал ширину плеч. Волосы были еще влажны после снега или умывания. Вид у него был такой, будто он успел за это утро разнести половину двора, проверить вторую половину и только потом вспомнить, что в западном крыле затеяли беспорядок с его разрешения.
Женщины тут же притихли. Даже Бригта выпрямилась.
Ева не пошевелилась.
Кайрен окинул взглядом комнату. Стол. Таз. Полотна. Вычищенный пол. Приоткрытые двери во вторую комнату. Корзину с травами. Еву — в сером от пыли платье, с выбившейся прядью у виска и следом грязи на рукаве.
— Вы всерьез решили поднять это за день, — сказал он.
Это был не вопрос и не насмешка. Скорее попытка понять, насколько далеко зашла ее дерзость.
— Нет, — ответила Ева. — За день я решила сделать так, чтобы сюда было не стыдно ввести первого больного.
Кайрен шагнул внутрь. Половицы тихо скрипнули под его весом.
— И как, по-вашему, успехи?
— Если по-моему, то отвратительно. Если по меркам того, что было утром, — почти роскошь.
Угол его рта дернулся. Не улыбка. Что-то слишком близкое к ней, чтобы Ева могла спокойно это игнорировать.
— Смелое определение для двух коек и одного теплого угла.
— А вы ожидали дворец?