Опускаю глаза, не сразу понимаю, что за влага.
Кровь... Она вытекает из пореза пульсирующими толчками. И не остановить.
Наташа кричит.
Я поднимаю глаза на обезумевшего урода с ножом в руках.
- Беги, дура! Немедленно! - кричу ей и кидаюсь на него, чтобы у нее была возможность для маневра.
Наташа делает, как я ей говорю
В ушах гул, потому что он снова замахивается и на этот раз втыкает нож в плечо. Тварь. Как же больно. И мышца сразу ослабла...
Мгновение - перед глазами темно. Во рту солоно.
Я начинаю заваливаться, чувствуя, как ноги становятся ватными, а голова куда - то плывет.
В этот момент, уже на подкорках сознания, понимаю, что слышу другие голоса. Крики, шум, гул... Темнота. Кромешная темнота вокруг.
Но перед тем, как она наступит, вижу , как Рашида обезоруживают и кидают на пол, придавливая.
Лишь бы Наташа бежала. Пусть бежит, моя кавказская пленница.
Главное, чтобы жива...
А дальше темнота и пустота...
Глава 32
Иногда кажется, что время не движется, а замирает - натянутая струна, звенящая в воздухе между болью и надеждой.
Я сижу у его постели уже третий день. Дом пахнет лекарствами, травами и чем - то приторно - теплым - как будто само пространство старается исцелить его, даже если врачи не обещают ничего.
Заур спит. Или делает вид, что спит.
Я не знаю.
Он бледен, и под кожей проступают голубоватые жилки. Рука лежит поверх одеяла, неподвижная, чуть согнутая в локте. На пальцах - мелкие порезы, застарелые, от тренировок, наверное. Все в нем - упрямство, сдержанность и какая - то странная тишина… Даже лежа без сознания, он будто контролирует воздух вокруг.
Мать его - строгая женщина, с глазами, в которых горы отражаются. Каждый раз, когда я прохожу по коридору, чувствую на себе ее взгляд - тяжелый, как камень. В нем не только осуждение, но и страх… Она не понимает, что меня связывает с ее сыном… Мы не должны были быть вместе. Я не должна была перейти дорогу другой… Родной… Своей.
Дочь шлюхи, которая украла у нее мужа. Русская. Чужая. А из - за меня он на грани. Дрался, кидался, жертвовал самым главным…
Если бы не бабушка, меня бы сюда не пустили, конечно.
Когда мать Заура услышала, что я рвусь ухаживать за ним после больницы, она кричала, как истеричная. Меня и из больницы бы поперли, но когда Заур пришел в себя, то первым делом приказал отвезти меня к себе в дом, под защиту. Мать не осмелилась перечить воле сына, ставшего главой рода, хоть и смотрела волком. Вмешалась бабушка, которая позвонила, узнав о том, что с внуком. Сказала, что она велит и ослушаться ее - проявление неуважения…
Она одна поверила, что я не случайно рядом. Что не ради чувства вины пришла, не из жалости... Не из жалости? Не из чувства вины??
Спустя сутки мать уехала из дома. Так и сказала мне в лицо - не могу с тобой в одном доме находиться.
- А как же сын?
- Он выбрал тебя, - произнесла она презрительно.
На душе был камень. Большой и тяжелый…
А вечером того же дня приехала бабушка. Я даже не поверила этому сначала. Она ведб незрячая!
- Но не безногая же! - переуверила она меня своим восклицанием.
В тот же вечер разогнала медсестер, которые в течение суток крутились вокруг, делая мое присутствие еще более нелепым тут…
Молча поставила передо мной миску с водой, бинты, перекись - и сказала:
- Делай, если руки не дрожат. Смотри в то, что доктор расписал, и делай. Если не получится, снова позовем. Но мой внук сильный. Его не зеленка поставит на ноги, а чувство заботы от руки любимой…
Любимой… Она это произнесла - а у меня по коже побежали мурашки…
И я делаю.
Каждый день.
Иногда он открывает глаза - на секунду, на вдох. Взгляд мутный, не узнающий, но все равно такой, что сердце пропускает удар.
Я кормлю его с ложечки, по капле. Бульон - из курицы, с домашней лапшой, как велела бабушка. Держу ладонью его щеку, чтобы не уронил голову, и ловлю каждое движение губ.
Он глотает медленно, будто через боль. А потом снова уходит в сон.
Я смотрю на него и думаю: