- Не дрожи так! - видит моя смятение, - сама напросилась! Сказал, что накажу, если будешь вести себя мутно у меня за спиной! Считай, легко отделалась…

Поворачиваюсь к нему. Критически осматривает. Кадык дергается.

 - Арювзат тоже разденешь, а потом оденешь? - могла смолчать, конечно, но… не могу… Вот не могу!

Заур хмыкает.

 - Не знаю, что делать с тобой, женщина, - выдыхает он утробно, - хоть никаб на тебя натяни, все равно под дых бьешь... Пойдем... - кивает в сторону двери, - если хотя бы раз поднимешь взгляд на Рашида, трахну, Наташа. И плевать на все договоренности. Усекла?

Ветер в горах всегда особенный. Не такой, как на равнине. Чистый, как молитва. Резкий, как упрек аксакала.

Мы ехали серпантином вверх, туда, где облака ложатся прямо на плечи, где блеянье баранов перекликается с азаном, и воздух пахнет овечьей шерстью, дымом и свежим, толькоиспеченным хлебом.

В этот день начинался Ураза - байрам - Ид аль - Фитр, один из самых важных праздников для всех мусульман. Самый добрый и чистый. Люди внизу уже праздновали, а здесь, в старом селении на склоне, все только просыпалось.

Я сидела рядом с Зауром. Его руки уверенно держали руль, и от каждой его сдержанной фразы мне становилось не по себе. В голове вспышками все всякий раз всплывало то, что было между нами в комнате сегодня утром…

Сколько бы я ни убеждала себя, что не боюсь, все равно боялась. Не его грубости - ее я уже знала. Боялась его напряжения и голода… Вот этот его голод в глазах…

Он был в белой рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами, и даже эта простота делала его опасно красивым.

 - Если бы я не заставил, ты бы согласилась поехать? - спросил он негромко.

 - Вообще - то я это сама придумала, - напомнила ему, - Потому что это благотворительность. Потому что людям нужна помощь, - ответила я, не глядя.

 - Добрая Наташа… Готовая дарить тепло всем, кроме не мне…

Я промолчала. Заур усмехнулся и прибавил газу.

Дорога закончилась у старого аула, стоявшего над пропастью, как орлиное гнездо. Нас уже ждали: женщины в пестрых платках, мальчишки, что карабкались по камням, старики с посеребренными бородами. Они встречали нас как родных.

Под навесами из тентованных полотен стояли корзины - мука, масло, сахар, сладости для детей, коробки с наборами еды, доставленные до нашего приезда.

 - Ассаляму алейкум! - крикнул он, выходя из машины.

 - Ва алейкум ассалям, сынок! - отозвался кто - то из старейшин.

Меня тоже приветствовали - осторожно, с интересом. Ткань моего зеленого платья тихо шелестела, когда я шагала за ним, а в голове пульсировало странное чувство - будто попала в чужой, но добрый сон.

Площадь перед мечетью наполнилась звуками: суета раздачи, крики мальчишек, запах горячих чуду и жареного сушеного мяса. Женщины раскладывали сладости в миски, мужчины переговаривались, хлопали друг друга по плечу. В небе медленно кружили птицы.

Я помогала раздавать пакеты с мукой и маслом. Руки дрожали - то ли от усталости, то ли от того, что все время чувствовала на себе взгляд Заура. Он стоял у самовара, говорил с муллой, но время от времени его глаза находили меня.

От этого взгляда становилось не по себе - и тепло, и тревожно.

Когда дети получили свои сладости, мулла подошел ко мне. Это был седой мужчина с добрыми, глубокими глазами. От его голоса веяло умиротворением.

 - Ты не местная, дочка?

 - Нет, - ответила я тихо. - Издалека.

 - Но сердце у тебя чистое. Это видно. Ты пришла помогать, а не показывать себя.

Я смутилась. Он посмотрел внимательнее, кивнул.

 - Я видел, как этот юноша - Заур - смотрит на тебя. Так смотрят редко… как на судьбу. Не упускай, если Аллах послал.

Я вздрогнула.

 - Он почти женат, - прошептала я, отворачиваясь.

Мулла улыбнулся грустно.

 - Иногда люди обручаются не с теми, кто им предназначен. Бывает, что испытание приходит под видом запрета. Главное - не согрешить, но и не отвергать добро, если оно от сердца.

Он благословил меня, коснувшись ладонью моего плеча, и ушел обратно к мужчинам.

А я осталась стоять, чувствуя, как внутри все дрожит от его слов. Словно бы что - то зависело от меня…

Заур подошел позже, когда солнце уже клонилось к западу.

 - О чем говорил с тобой мулла? - спросил он.

 - О судьбе.