— Почему?

Я смотрела на него прямо.

И думала, как странно устроено сердце: раньше я бы отдала все за то, чтобы он задал такой вопрос. Чтобы в его голосе прозвучало хоть что-то живое, кроме долга и усталой разумности.

Теперь же от этого вопроса внутри было только горько.

— Потому что мне нужно, чтобы вы наконец поняли простую вещь, Рейнар, — сказала я. — Мир не замирает, пока вы поздно разбираетесь в своих чувствах.

Он побледнел едва заметно.

Но не отвел взгляда.

— А ты хочешь, чтобы я это понял через ревность?

— Нет. Через реальность.

Он долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Это одно и то же.

Я не ответила.

Потому что в его случае, возможно, так и было.

Он понял мою цену не тогда, когда я сидела рядом и молчала. А тогда, когда увидел, что мой новый мир живет, дышит, слушается меня — и в нем уже есть люди, для которых я не пустое место.

Вот она, настоящая цена позднего прозрения.

Ты начинаешь бояться потерять человека только тогда, когда он наконец перестает принадлежать твоей тишине.

— Сегодня из столицы пришел вызов на имя Леона, — сказал Рейнар вдруг.

Я насторожилась.

— Какой?

— Его ждут обратно. Мирена хочет срочного семейного совета.

Я медленно выпрямилась.

— Уже?

— Да.

— Значит, там тоже занервничали.

— Значит, наши бумаги попали точно.

Это было важно.

Очень.

Но почему-то первой моей мыслью стало не это.

А то, что семейный дом Арденов начал шевелиться, как растревоженное гнездо, едва только северная лечебница перестала быть удобной дырой в снегу.

И, возможно, впервые в жизни именно я была причиной этого движения.

Рейнар смотрел на меня внимательно.

— Ты довольна?

— Нет.

— Почему?

— Потому что довольство приходит, когда дело закончено. А у нас все только начинается.

Он кивнул.

И на этот раз в его лице не было ни тени иронии.

Только уважение.

Спокойное.

Прямое.

Запоздалое.

Но уже неоспоримое.

К вечеру Тисса подтвердила то, что я и так чувствовала весь день:

— Он ревнует.

Я подняла голову от списка по кухне.

— Кто?

— Не строй из себя святую. Дракон твой.

— Не мой.

— Ну да, конечно.

Она уселась напротив, как будто пришла не за ключом от прачечной, а именно за этим разговором.

— Ты это тоже заметила? — спросила я.

— Я слепая, что ли? Он смотрит на Нордена так, будто решает, можно ли утопить его в сугробе без вреда для следствия.

Я невольно рассмеялась.

Первый раз за весь день по-настоящему.

Тисса довольно хмыкнула.

— Вот. Уже лучше.

— Ничего не лучше.

— Нет, не лучше, — согласилась она. — Но хотя бы честнее.

Я снова опустила взгляд на бумаги.

Чернила чуть расплывались — то ли от усталости глаз, то ли от слишком долгого дня.

— Мне это не нужно, Тисса.

— А кто сказал, что поздняя мужская ревность приходит по заказу?

— Я не про это.

— А про что?

Я медленно выдохнула.

Потом все-таки сказала:

— Про то, что слишком поздно быть живым рядом с человеком, которого ты сам когда-то оставил замерзать.

Тисса долго молчала.

Потом встала.

Подошла ближе.

И неожиданно твердо положила ладонь мне на плечо.

— Может, поздно, — сказала она. — А может, как раз вовремя, чтобы ты уже не продала себя за один взгляд.

После этого она ушла.

А я осталась одна в кабинете, с ее словами, с бумагами, со связкой ключей и ясным, почти режущим пониманием:

эта ревность не про победу.

Не про сладкую месть.

Не про то, что мне вдруг стало приятно.

Она про другое.

Про то, что Рейнар впервые видит меня не как часть прежнего порядка, а как женщину, которую можно потерять.

И если он не опоздал окончательно, то только потому, что я уже не та, кто когда-то простила бы ему все за один живой взгляд.

Леон уехал утром.