— Я не думал, что ты станешь делать это сама.

— Что именно?

— Все.

Я усмехнулась.

— А кто должен был? Мирена?

На имени его лицо снова стало жестче.

Похоже, я била точно.

И не только в этом.

— Леон сказал, ты сегодня ездила на ярмарку.

— Да.

— Одна?

— С Нивой и с Кайром.

На этом имени воздух между нами изменился.

Совсем чуть-чуть.

Но я почувствовала.

Не слова.

Не взгляд.

Именно воздух.

Так натягивается веревка, когда ее еще не дернули, но уже взяли в руки.

Рейнар очень спокойно спросил:

— Это было необходимо?

Я повернулась к нему полностью.

— Для лечебницы — да.

— Я не про это.

— А я именно про это и говорю.

Он помолчал.

Потом все-таки сказал:

— Я бы предпочел, чтобы ты не ездила с ним одна.

Я посмотрела на него долго.

Очень долго.

Потому что в этом коротком, почти ровном тоне было столько всего, что раньше он никогда себе не позволял: право, тревога, раздражение, ревность — пока еще только тень, но уже достаточно явная, чтобы ее нельзя было не узнать.

И вот тогда я вдруг поняла, почему Тисса вчера сказала, что иногда мужчине полезно увидеть собственную ошибку в полный рост.

Потому что только теперь, когда я стала видимой не только для него, но и для других, он начал чувствовать, каково это — не владеть тишиной между нами по привычке.

— А я бы предпочла, — ответила я спокойно, — чтобы два года назад вы не молчали, когда меня унижали в вашем доме.

Он побледнел почти незаметно.

Но мне хватило.

— Это нечестно.

— Ревновать тоже поздновато.

На этом слове он резко поднял глаза.

— Я не ревную.

— Конечно.

— Элина.

— Нет. Давайте без этого.

Я отступила на шаг.

Не от страха.

Чтобы он лучше видел.

Меня — нынешнюю.

Смущенную? Нет.

Раненую? Да.

Но уже не беззащитную.

— Здесь люди приходят ко мне с болью, с жаром, с кровью, с треснувшими балками, с пустыми полками, с детьми на руках, — сказала я тихо, но твердо. — И если рядом есть человек, который везет меня на ярмарку, помогает с поставками, держит раненого, пока я зашиваю ему рану, и не делает из этого одолжение — я не собираюсь перед вами оправдываться за то, что он существует.

Ветер ударил между нами снежной пылью.

Рейнар молчал.

На этот раз дольше, чем обычно.

И я видела, как внутри него борются сразу несколько привычных движений: потребовать, отрезать, уйти в холод, поставить границу. Но он уже не мог сделать это так, как раньше. Не здесь. Не со мной такой.

— Я не требую оправданий, — сказал он наконец.

— Тогда и предпочтения свои оставьте при себе.

Он стиснул челюсть.

— Ты слишком жестока.

Я чуть наклонила голову.

— Нет, Рейнар. Я просто больше не удобная.

Эта фраза осталась в морозном воздухе между нами.

Он опустил взгляд первым.

Ненадолго.

Но впервые.

И в этом было что-то почти страшное.

Потому что я поняла: ему действительно больно.

Не из-за Кайра.

Не только.

Из-за того, что он видит, как поздно пытается вернуть право на женщину, которая уже научилась обходиться без этого права.

Сзади послышались быстрые шаги.

— Хозяйка! — Марта почти съехала с крыльца, придерживая юбку. — Там та женщина из дальнего поселка… у нее снова тяжело пошло дыхание. И сын плачет.

Я развернулась сразу.

Но перед тем как войти в дом, все же бросила через плечо:

— Если хотите быть полезным, милорд, пошлите за горячими камнями и за Кайром. А если хотите продолжать ревновать — делайте это не у меня под дверью.

И ушла.

Женщина дышала хуже, чем вечером.

Но не так страшно, как в первый раз. Просто тело выматывалось, выкашливая остатки жара. Я велела посадить ее выше, греть грудь через ткань, дала новый отвар, проследила, чтобы сын не мешал, а помогал. Мальчик смотрел на меня круглыми, мокрыми глазами и вздрагивал от каждого материнского хрипа.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Яр.

— Хорошо, Яр. Тогда слушай. Сейчас ты перестанешь дрожать и будешь держать чашку так, чтобы я не искала третью пару рук. Понял?

Он быстро кивнул.

Это всегда работает лучше жалости.