Через несколько минут в палату вошел Кайр с горячими камнями. Следом — Рейнар, молча поставивший у двери короб с полотном и таз. Не полез. Не заговорил. Просто сделал то, о чем его просили.

И я вдруг с болезненной ясностью подумала: вот если бы он умел так раньше.

Не красиво.

Не громко.

Просто быть там, где нужен.

Сколько всего можно было бы не потерять.

Но эта мысль уже не разворачивалась во мне старой тоской.

Нет.

Скорее усталой жалостью к тому, чего не случилось.

Женщину мы вытянули.

К полуночи ей стало легче, Яр уснул прямо на скамье у стены, а я, выйдя из палаты, поймала на себе взгляд Тиссы.

Очень выразительный.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — буркнула она. — Просто теперь весь дом видит, кто здесь хозяйка.

Я не сразу поняла.

— Они и раньше это видели.

— Нет, — отрезала она. — Раньше они видели женщину, которая справляется. А теперь увидели, что даже лорд Арден стоит в дверях и делает, как велено.

Я замолчала.

Потому что Тисса, как всегда, попала в самую суть одним грубым движением.

Да.

Наверное, именно это и произошло.

Не в одном разговоре.

Не в одной ссоре.

А в этом целом дне, в крыше, в ярмарке, в палатах, в моих распоряжениях, в том, как люди стали смотреть, как Рейнар начал не приказывать, а слушать, когда речь шла о моем доме.

Хозяйка снежной лечебницы.

Не опальная жена.

Не тихая тень при драконе.

Не удобная ошибка чужого дома.

Этой ночью я впервые по-настоящему поняла, что это уже не просто название в чужом шепоте.

Это — я.

Поздно ночью, когда все наконец немного стихло, я вернулась в кабинет.

На столе лежали разобранные Освиным счета, мои ярмарочные записи и еще один лист.

Новый.

Почерк мне был незнаком.

Коротко.

Без подписи.

“Пока вы смотрите в книги, настоящий ключ у тех, кто думает, что вы ищете слишком низко.”

Я долго смотрела на эти строки.

Потом медленно села.

Настоящий ключ.

Слишком низко.

Значит, кто-то снова следит.

И не просто следит — подталкивает.

Или путает.

Что, пожалуй, еще опаснее.

Дверь тихо открылась.

Рейнар.

Он вошел без стука, но остановился сразу, увидев лист в моей руке.

— Еще одно?

— Да.

Я протянула ему записку.

Он прочитал быстро.

Слишком быстро.

Потом взял со стола первую, прежнюю, и положил рядом.

— Один почерк, — сказал он.

— Тоже вижу.

— Значит, человек близко.

— Или хочет, чтобы мы так думали.

Он поднял на меня глаза.

— Ты не боишься?

Я на миг задумалась.

Потому что вопрос был честным.

И ответ хотелось дать тоже честно.

— Боюсь, — сказала я. — Но не так, как раньше.

— А как?

Я положила обе записки на стол.

— Раньше я боялась, что меня вычеркнут. Теперь боюсь не успеть вычеркнуть чужую руку прежде, чем она ударит по моему дому.

Он молчал.

И в этом молчании не было прежней пустоты.

Было внимание.

Настоящее.

Тяжелое.

Опоздавшее.

Но уже неотменимое.

— Тогда будем искать выше, — сказал он наконец.

Я кивнула.

— Да. Выше.

Он сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

Остановился совсем близко, но не касаясь.

— Элина.

Я подняла взгляд.

— Что?

— Я не прошу тебя смягчаться ко мне.

— И правильно.

— Но я хочу, чтобы ты знала: я вижу, кем ты стала здесь.

Удар пришелся глубже, чем я ожидала.

Не потому что это были красивые слова.

Наоборот.

Они были слишком простыми.

Слишком нужными.

И оттого опасными.

Я медленно выдохнула.

— Тогда смотрите хорошо, Рейнар. Потому что именно эту женщину вы когда-то сочли ненужной.

Он не отвел глаз.

— Да.

И в этом коротком “да” снова было все: вина, позднее прозрение, боль и то упрямое мужское решение, которое, кажется, уже не свернет назад, даже если я сама захочу закрыть перед ним все двери.

Когда он ушел, я осталась в кабинете одна — с двумя записками, с запахом лампового масла, с усталостью во всем теле и новым, почти пугающим чувством внутри.