Они оба замолчали.

Но не успокоились.

И это тоже чувствовалось кожей.

— Вы говорите так, будто я не человек, а сундук с бумагами, который нужно сопровождать, — сказала я. — Мне это не нравится уже само по себе.

— Я говорю о твоей безопасности, — ровно ответил Рейнар.

— Поздновато.

— Ты уже говорила.

— Значит, придется слышать еще.

Кайр отвел глаза в сторону, но уголок рта дернулся.

Не улыбка.

Почти.

Рейнар это заметил.

И вот теперь ревность проступила в нем уже совсем ясно. Не в словах. В лице. В том, как он на мгновение перестал быть просто собранным лордом и стал мужчиной, которому мучительно не нравится, что рядом с его женой есть другой мужчина — спокойный, полезный, уместный в ее новом мире.

Только именно в этом и заключалась вся горечь.

Где ты был, когда мне просто нужен был кто-то уместный рядом?

Я не сказала этого вслух.

Не потому что не могла.

Потому что и так уже было видно.

Рейнар отвернулся к столу.

— Хорошо. Тогда скажу иначе. Пока мы не знаем, кто следит за лечебницей, ты не должна ездить одна.

— Я и не езжу одна.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да. И вы тоже понимаете, что я не собираюсь спрашивать разрешения, с кем мне ехать, если этого требует дело.

Тишина.

Плотная.

Почти осязаемая.

Кайр медленно сложил руки за спиной.

— На этом месте я, пожалуй, лучше выйду. А то еще решите, что я мешаю семейной дипломатии.

Он развернулся к двери.

Но у самого порога я сказала:

— Нет. Останьтесь.

Он остановился.

Оборачиваясь не сразу.

Рейнар ничего не произнес.

Но если бы взглядом можно было выбить лед из стены, кладовая бы уже трещала.

Я продолжила уже медленнее:

— Во-первых, вы знаете половину местных людей лучше, чем кто бы то ни был. Во-вторых, именно вы держали здесь все, пока я не приехала. И в-третьих, мне надоело, что мужчины вокруг меня решают, кому выйти, а кому остаться.

Кайр посмотрел на меня долго.

Потом коротко кивнул и вернулся к столу.

Рейнар молчал.

И в этом молчании уже не было ни прежнего превосходства, ни пустоты.

Только очень ясное, очень мужское поражение в малом.

Нужное.

Полезное.

Справедливое.

Мы вернулись к бумагам, но рабочая сосредоточенность уже не была прежней.

Слишком много лишнего висело в воздухе.

Я ощущала это по себе. По тому, как внимательнее слушала интонации. Как точнее видела взгляды. Как остро понимала: да, мой муж ревнует.

Не имеет права.

Но ревнует.

И почему-то это не приносило ни сладкого торжества, ни удовлетворения.

Только усталость.

Потому что любая поздняя эмоция хороша лишь тогда, когда приходит вовремя.

Иначе она просто добавляет тяжести к тому, что и без того трудно нести.

К полудню мы все же вытащили полезное.

Цепочка подозрений сузилась до трех имен в округе и двух — в столице.

Один из возчиков, значившийся в зимних проводках, умер еще в начале осени.

Двое людей из внутренней хозяйственной службы дома Арденов слишком часто пересекались в маршрутах с северным складом.

А бывший управляющий одним из малых перевалочных дворов внезапно исчез сразу после болезни смотрительницы.

Вот это уже было похоже на след.

— Надо поднять сведения по его семье, — сказал Кайр.

— И по долгам, — добавил Рейнар.

— И по тем, с кем он пил, — сказала я. — Люди чаще врут в бумагах, чем за столом, когда считают, что никто не слушает.

Оба мужчины посмотрели на меня одновременно.

Разное в их взглядах было все.

Но одно общее я все-таки увидела.

Они оба начали привыкать: я здесь не приложение к делу.

Я само дело.

Когда Кайр ушел отдавать распоряжения по исчезнувшему управляющему, я осталась с Рейнаром одна.

Он не подошел сразу.

Только стоял у стола, опустив ладонь на тетрадь бывшей смотрительницы.

— Ты специально его оставила? — спросил он.

— Кого?

— Нордена.

Я медленно подняла глаза.

— А вы специально сейчас говорите не о документах?

Он усмехнулся.

Грустно.

Почти беззвучно.

— Значит, специально.

— Да.

На этот раз я даже не пыталась смягчить ответ.