Потому что она, как всегда, попала точно.

Да.

Он выбрал.

Открыто.

Поздно.

По-настоящему.

И теперь самым страшным было не то, что я все это услышала.

Самым страшным было то, что какая-то часть меня все-таки отозвалась на этот выбор живее, чем я хотела признать.

После отъезда Мирены лечебница еще долго жила так, будто в стены впитался отзвук ее голоса.

Не страх.

Не тревога даже.

Скорее то странное, тяжелое облегчение, которое приходит после бури: крыша устояла, окна целы, люди живы — и только тогда начинает доходить, насколько близко все было.

Я весь день не позволяла себе думать об этом.

Думать — значит останавливаться.

А останавливаться было нельзя.

С утра мы с Освином добили последние сводки по поставкам. Кайр вернулся с вестью по исчезнувшему управляющему: человека нашли не живым, но и не пропавшим бесследно — он скрывался у дальней родни, явно получая деньги через подставные руки. Брен закончил укрепление навеса. Дареку разрешили наконец пройтись до окна. Девочка из верхнего хутора впервые попросила есть.

Дом требовал внимания каждую минуту.

И, наверное, именно за это я была ему благодарна сильнее всего.

Он не давал мне утонуть в собственных чувствах.

Только к вечеру, когда больные немного стихли, а снег за окнами лег особенно тихо, я вышла во двор одна.

Без надобности.

Без списка.

Без чужого зова.

Просто потому, что вдруг поняла: если сейчас не выйду и не вдохну этот ледяной воздух полной грудью, то так и останусь внутри дня, который уже стал слишком тесным.

Двор был моим.

Я впервые ощутила это не как красивую мысль и не как формальное право по бумаге. Настояще.

Навес.

Тропа к кухне.

Следы саней.

Темная крыша правого крыла, которую мы удержали.

Сарай, что предстояло переделать под сухие запасы.

Свет в окнах.

Пар от конюшни.

Даже этот скрип снега под сапогами — все было уже не ссылкой, не чужим краем, не наказанием.

Домом.

Я остановилась посреди двора и вдруг очень ясно вспомнила день, когда приехала сюда впервые.

Черные стены на фоне метели.

Холодный порог.

Тиссу с ее резким “если работать — проходите”.

Свой страх.

Свою боль.

Свое пустое место внутри, которое еще отзывалось на каждое молчание Рейнара и на каждое слово его родни.

Как мало, оказывается, нужно, чтобы умерла прежняя жизнь.

И как много — чтобы родилась новая.

— Хозяйка.

Я обернулась.

Брен шел от сарая, неся на плече короткую доску. Остановился в нескольких шагах.

— Чего стоишь одна?

— Смотрю.

Он тоже повел взглядом по двору.

Кивнул.

— Есть на что.

Я усмехнулась.

— Это комплимент?

— Это правда.

Он переставил доску к стене и, не глядя на меня, добавил:

— Когда ты приехала, я думал, до первой хорошей метели сбежишь или сляжешь.

— Очень лестно.

— Зато честно.

Я кивнула.

Этого у местных не отнимешь.

— А теперь? — спросила я.

Брен фыркнул.

— А теперь это твой дом. Даже если кому-то в столице от этого зудит.

Он ушел, оставив меня с этим простым, грубым и таким нужным подтверждением.

Твой дом.

Не бумага.

Не титул.

Не муж.

Дом.

Я еще стояла у навеса, когда на крыльцо вышла Тисса.

Не позвала сразу.

Сначала просто посмотрела на меня так, как смотрят на человека, у которого на лице и без слов все написано.

Потом крикнула:

— Иди сюда. Чего мерзнешь?

— Ты сама мерзнешь не меньше.

— Я по делу мерзну.

Пришлось подняться.

Внутри пахло хлебом, дымом и травами. На кухне Веда громыхала посудой так, словно этим хотела добить остатки дурного дня. В коридоре Яр таскал кружки, Марта спорила с ним, что он все прольет, а Дарек из своей палаты уже командовал так, будто вставал не после раны, а после прогулки.

Жизнь.

Обычная.

Шумная.

Настоящая.

И опять я поймала себя на мысли, что именно тут, среди всего этого, впервые чувствую себя не чужой.

В кабинете на столе лежал еще один лист.

Не записка.

Не письмо.