Я легла на жесткую кровать поверх покрывала, даже не раздеваясь до конца.

Тело отозвалось тупой ломотой.

Веки закрылись сами.

Но сон не пришел сразу.

Перед глазами все еще стояли ночные картинки: горящий лоб мальчика, мокрые тряпки, хриплое дыхание, сжатые губы Тиссы, дрожащие руки матери, коптящий свет лампы.

И посреди всего этого — я.

Не жена дракона.

Не тень в доме Арденов.

Просто женщина, которая этой ночью не дала ребенку умереть.

Я уснула на этой мысли.

А проснулась от стука.

Не в дверь.

Внутри стены.

Глухого, повторяющегося.

Сначала я не поняла, что это.

Потом села и прислушалась.

Стук шел сверху.

С крыши.

С той самой, что, по словам Тиссы, текла.

Я встала, подошла к окну и отдернула занавеску.

Во дворе, утопая в снегу, двое мужчин уже тащили лестницу к правому крылу. С карниза свисали тяжелые сосульки, а под самой крышей темнело мокрое пятно.

Значит, ночь мы пережили.

А теперь начинался день.

И он не собирался быть легче.

В дверь постучали.

На пороге стояла Тисса.

— Мальчишка очнулся, — сказала она. — И спрашивает, почему вода горькая.

Я сама не заметила, как улыбнулась.

— Хороший знак.

— А еще, — продолжила она, — я глянула в кладовую.

Она помолчала.

Лицо у нее стало мрачнее обычного.

— У нас осталось лекарств и припасов дней на семь. Может, на восемь, если урезать всем порции.

Я смотрела на нее молча.

Вот, значит, что ждет меня после первой победы.

Не благодарность.

Не передышка.

Семь дней до пустых полок.

Тисса сложила руки на груди.

— Ну, хозяйка?

Я медленно вдохнула холодный воздух, пахнущий печной золой и снегом.

И впервые ответила без колебания:

— Показывай кладовую.

Кладовая встретила меня холодом.

Не тем честным холодом, что идет от стены зимой или от ветра, распахнувшего дверь. Этот был другим — запущенным, хозяйственным, опасным. Холод бедности. Холод дома, в котором слишком долго рассчитывали не на порядок, а на чудо.

Тисса толкнула тяжелую дверь плечом.

— Смотри.

Я вошла внутрь и на миг остановилась.

Полки вдоль стен были заставлены мешками, коробами, банками, свертками, но уже с порога было видно главное: полноты здесь не осталось. В одном углу темнели пустые бочки. В другом валялись свернутые мешки, когда-то полные муки. На длинном столе у стены стояли глиняные баночки с мазями, но половина была пустой или на самом донышке. Возле окна высилась стопка дровяных щепок для растопки, слишком маленькая для конца зимы.

Я подошла к ближайшей полке и провела пальцами по крышке деревянного ящика.

Пыль.

Значит, сюда заходят не так часто, как должны были.

— Кто ведет учет? — спросила я.

— Вела бывшая смотрительница, пока не слегла осенью, — ответила Тисса. — Потом лекарь пытался. А потом ему стало не до того.

— А после?

— После каждый выживал как мог.

Честно.

Без оправданий.

Я присела у мешка с крупой, развязала его и сунула руку внутрь.

На дне.

Совсем на дне.

Поднялась, прошла дальше.

Мука — мало.

Соль — терпимо.

Сушеные травы — почти пусто.

Полотно для перевязок — остатки.

Мыло — несколько кусков.

Сушеные ягоды — жалкие крохи.

Жир для мазей — мало.

Спиртовая настойка — две бутылки и одна почти пустая.

Я открыла один из шкафов.

На верхней полке стояли флаконы с темными стеклянными стенками. Я сняла один, поднесла к свету.

Осадок.

Испорчен.

Второй — почти то же.

Третий — пуст.

Я медленно закрыла дверцу.

— Кто принимал поставки? — спросила я, не оборачиваясь.

— По бумагам — смотрительница, — ответила Тисса. — По факту чаще всего привозили, сгружали и уезжали. Если что-то было не так, разбираться потом уже некому.

— А деньги?

— Какие деньги?

Я повернулась.

Тисса смотрела на меня тяжело, с тем угрюмым терпением, которое бывает у людей, давно привыкших не ждать многого.

— На содержание лечебницы выделяются деньги. Кто-то же должен был закупать на них припасы.

Она коротко усмехнулась.