Потом закрыла дверцу.

Снаружи кто-то торопливо пробежал по коридору.

Ветер ударил в стену.

В соседней палате заплакал ребенок.

Жизнь, как всегда, не дала мне долго сидеть над своим прошлым.

И, может быть, именно за это я уже начинала любить этот ледяной дом.

Он не оставлял времени умирать красиво.

Только жить.

В дверь постучали.

— Да?

Вошла Тисса.

Окинула меня быстрым взглядом, задержалась на печи, на моем лице, на письме на столе — и, конечно, все поняла по-своему.

— Что-то случилось?

Я качнула головой.

— Нет. Уже нет.

Она подошла ближе и положила на стол тяжелую связку ключей.

Старые. Разные. От кладовых, шкафов, сундуков, боковых дверей.

— Это от хозяйства, — сказала она. — До тебя они у меня были.

Я посмотрела на ключи.

Потом на нее.

— Почему сейчас?

Тисса дернула плечом.

— Потому что я старуха не слепая. Вижу, кто здесь до утра плачет по прошлому, а кто встает и идет латать крышу. Дом должен знать одну руку.

Я медленно взяла связку.

Ключи оказались холодными и неожиданно тяжелыми.

Тяжелее, чем украшение в свадебный день.

И куда честнее.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. Просто не дай нам всем сдохнуть, хозяйка.

И вышла.

Я осталась одна.

С ключами в ладони.

С письмом мужа на столе.

С запахом горячего металла из печи.

С чужой запиской в рукаве.

С домом, который уже начинал подчиняться мне, но вместе с этим открывал свои темные углы один за другим.

Я поднялась, подошла к окну и долго смотрела в белую ночь.

Где-то там, за перевалом, за дорогами, за снегом, уже ехали припасы и люди, которых отправил Рейнар.

А может быть, ехал и он сам.

Но впервые за весь наш брак меня тревожило не то, что он приедет.

А то, кем я стану к этому моменту.

Потому что женщина, которая бросила его подарок в огонь и взяла ключи от ледяного дома, уже не была той Элиной, которую можно было молча отправить подальше с глаз.

Снег шел всю ночь.

К утру двор занесло так, что у крыльца пришлось снова расчищать ступени, а у навеса с дровами сугробы поднялись почти до перекладины. Ветер, к счастью, стих, но север умел быть коварным и без воя: в такой тишине мороз брался за лицо цепко, зло, будто хотел доказать, что ему и голос не нужен.

Я проснулась рано, еще до рассвета, и первым делом проверила ключи.

Странная привычка, появившаяся всего за день. Связка лежала на столе рядом с книгой учета и пустой чашкой. Я взяла ее в ладонь, ощутила холод металла и почему-то вдруг поняла, что спала этой ночью глубже, чем в последние месяцы в доме Арденов.

Не спокойнее.

Именно глубже.

Как человек, у которого слишком много дел, чтобы тратить силы на бессонные обиды.

На кухне уже разжигали огонь. В коридорах пахло влажной шерстью, дымом и чем-то сладковато-горьким — Марта, видно, поставила настой по вчерашнему рецепту. Сойр держался, старик с обморожением ругался на весь левый коридор, а Веда, увидев меня у порога кухни, только буркнула:

— Сегодня каша будет погуще. Нашла на дне бочонка крупу.

— Хорошо.

— Но если кто-то еще раз сунется в мою печь с сырыми дровами, я его прибью половником.

— Тоже хорошо, — ответила я.

Она недоверчиво хмыкнула.

Кажется, мое право говорить с ней без кружев и церемоний она уже признала.

Я только успела сделать два глотка горячего чая, когда дверь со двора распахнулась так резко, что в кухню ворвался ледяной воздух вместе с криком:

— Кайра сюда! Быстро!

Я поднялась сразу.

В проеме стоял один из людей Кайра, весь в снегу, с перекошенным от спешки лицом.

— Что случилось?

Он моргнул, увидел меня и коротко поклонился.

— На северной дороге раненый. Из заставы. Драконья кровь. Его везли в округ, да не дотянули — начался жар и сорвало с ума. Люди боятся везти дальше. Кайр велел готовить палату.

Тисса, которая как раз входила с охапкой белья, выругалась так смачно, что человек у двери даже вздрогнул.

— Сколько до них? — спросила я.

— Полчаса, если не увязнут.

— Левое крыло, крайняя палата, — сказала я. — Освободить. Ведра с горячей водой туда. Полотна — сколько есть. Марта, за отваром. Тисса, найди самые крепкие ремни.