Правое — сырое, уставшее, с запахом старой древесины и болезни.

Подвал — хуже, чем я ожидала.

Внизу пахло гнилью и солью. На одной из бочек крышка перекосилась. У дальней стены я нашла сваленные как попало ящики, а за ними — полку со старыми хозяйственными книгами и сломанной медной лампой. Мыши и впрямь доели часть запасов, но кое-что еще можно было спасти.

— Это наверх, — сказала я, подняв связку сушеных корней. — Перебрать и сразу в дело.

— Они старые, — заметила Тисса.

— Я тоже сегодня не первой свежести. Однако работаю.

Она хмыкнула.

За спиной тихо фыркнул Кайр.

Похоже, север все-таки умел возвращать людям чувство юмора быстрее, чем я думала.

Когда мы поднялись обратно, в столовой для больных уже разливали похлебку. Жидкую, но горячую. Запах лука и крупы разошелся по коридору, и я вдруг поняла, что сама не ела со вчерашнего вечера почти ничего.

Нива, будто прочитав мои мысли, выросла рядом с тарелкой и таким решительным лицом, словно собиралась кормить меня насильно.

— Садитесь.

— Некогда.

— Тогда я вылью это вам на бумаги, и будете есть с них.

Я посмотрела на нее.

На ее упрямо сжатые губы.

На тарелку в ее руках.

И села.

Кайр, проходивший мимо, остановился.

— Умная служанка.

— Самая наглая, — ответила я, беря ложку.

— Значит, точно умная.

Нива вспыхнула, но заметно приободрилась.

Я съела половину тарелки почти не чувствуя вкуса, только теплоту. На большее времени не было. Уже через десять минут в левом крыле у старика после обморожения открылось кровотечение из потрескавшейся кожи, потом пришлось успокаивать женщину с приступом кашля, а после этого Марта прибежала с криком, что в кухонной печи снова перекосило заслонку.

К вечеру я перестала различать часы.

День распался на десятки мелких решений: кого переселить, что выдать на ужин, где найти лишние одеяла, чем заменить недостающий сбор, как распределить остатки дров, кого послать за снегом на растопку, а кого — за водой.

И в этой бесконечной суете вдруг случилось то, чего я не ожидала.

Меня начали слушаться.

Не потому, что я приехала с печатью Арденов.

Не потому, что была чьей-то женой.

А потому, что утром приказала переселить палату — и к вечеру там уже было сухо.

Потому что ночью вытащила мальчика из жара — и он к закату даже попросил воды сам.

Потому что заметила подделанные подписи.

Потому что не морщилась от сырости и не падала в обморок от усталости.

Север и правда учил быстро.

Но, кажется, не только меня.

Когда стемнело, я снова вернулась в кабинет.

На столе лежали обновленные списки. К ним добавился еще один — от Брена, с тем, что нужно для срочного ремонта. Доски. Железные скобы. Веревки. Смола. Два дня мужской работы без метели.

Я смотрела на эти строки, и во мне постепенно собиралось странное чувство.

Не счастье.

До него было слишком далеко.

Не покой.

Тоже нет.

Скорее крепкая внутренняя собранность.

Как будто разрозненные куски меня, распавшиеся когда-то в доме Арденов, здесь начали медленно вставать на место.

В дверь без стука вошла Тисса.

— Сойр поел.

Я подняла голову.

— Сам?

— Сам. Еще и морщился, что бульон пустой.

Я не сдержала улыбки.

— Значит, будет жить.

— Похоже на то.

Она постояла у двери, потом добавила, уже не так резко:

— Люди заметили.

— Что именно?

— Что ты не просто приехала пересидеть метель.

Я отложила перо.

Тисса смотрела на меня прямо. Не ласково. Не мягко. Но честно.

— Это хорошо или плохо? — спросила я.

— Это зависит от того, сколько в тебе сил на самом деле, — ответила она. — Если много — они пойдут за тобой. Если нет — разочаруются сильнее, чем если бы ты с самого начала оказалась пустышкой.

Я медленно кивнула.

Справедливо.

Здесь мне не дадут ни скидки, ни красивого пьедестала.

Либо дом встанет со мной.

Либо рухнет вместе со мной.

— Спасибо, — сказала я.

Она раздраженно дернула плечом.

— Заладила.

Но уходить не спешила.

Вместо этого вынула из кармана сложенный лист и положила на стол.

— Это тебе.

— Что это?

— Принесли с вечерней почтой. Из дома Арденов.

На миг у меня похолодели пальцы.