Та самая, неправильная, напряженная, которую начинаешь чувствовать кожей, когда в доме что-то сбилось. Я села на постели, еще не проснувшись толком, и в этот момент за дверью раздался торопливый шаг.

— Госпожа! — шепотом позвала Нива. — Вы не спите?

— Уже нет. Что случилось?

— На кухне… там опять спор. И Тисса велела вас звать.

Я быстро набросила платье, на ходу заплетая волосы в тугую косу.

На кухне пахло гарью, мокрым деревом и злостью.

У стола стояли Тисса и Марта. Чуть дальше — две кухонные женщины, красные, уставшие, с поджатыми ртами. На столе лежал мешок муки, развязанный и почти пустой.

— Что здесь?

Тисса повернулась ко мне.

— Вот это — что здесь.

Она ткнула пальцем в мешок.

— Последний целый. Остальное — по дну. А госпожа Веда решила, что на обед можно печь лепешки всем, как в добрые времена.

Веда, полная женщина с натруженными руками, вспыхнула.

— Потому что людям надо есть не одну воду с крупой! Больные и так еле держатся!

— А если ты сегодня высыплешь остатки в тесто, завтра им есть будет уже совсем нечего! — рявкнула Тисса.

Я посмотрела в мешок.

Потом на полки.

Потом на лица женщин.

Они были не просто сердиты. Они были измучены этим бесконечным “мало”. Каждый спор здесь уже давно был не о хлебе и не о бульоне, а о страхе не дотянуть до следующей поставки.

— Хватит, — сказала я.

Голоса оборвались.

— С этого утра кухню ведем по новому порядку. Муку — только для тех, кому нужен плотный стол по болезни. Остальным жидкая похлебка с крупой, кореньями и жиром, если есть. Хлеб режем тоньше. Никто не ворует себе лишнее, никто не геройствует за чужой счет. Понятно?

Веда дернула подбородком.

— Люди будут недовольны.

— Пусть приходят ко мне. Я сама им объясню.

Тишса внимательно смотрела на меня, не вмешиваясь.

Я продолжила:

— И еще. С сегодняшнего дня я сама проверяю раздачу и остатки вечером. Каждый день.

— Это вы долго не выдержите, — тихо заметила Марта.

— Значит, буду уставать молча, — ответила я. — Но хоть знать, где мы тонем.

Тисса хмыкнула.

— Вот это уже по-нашему.

Кухня не стала теплее, но воздух в ней заметно изменился. Когда у беды появляется имя, а у беспорядка — правила, людям легче дышать.

После завтрака я пошла смотреть палаты.

Сойр спал, уже без вчерашнего страшного жара. У его матери были серые от усталости щеки, но в глазах наконец появилось что-то похожее на жизнь.

Старик с обморожением ругался так крепко, что Марта потом еще краснела в коридоре.

Женщина в третьей палате наконец смогла сделать глубокий вдох без приступа кашля.

Основной лекарь, о котором все говорили шепотом, лежал в маленькой комнатке за процедурной. Высокий, сухой мужчина с серой щетиной и измученным лицом, он бредил, не узнавая никого. Я посидела рядом, проверила жар, послушала дыхание, велела перенести ему чистое белье и развести другой отвар.

— Его зовут Рувен, — сказал Кайр, когда я вышла. — Упрямый, как старый осел. Обычно таких и болезнь не берет. Но в этот раз свалило.

— Вы с ним давно работаете?

— Четвертый год.

— Доверяете?

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Да.

— Хорошо. Тогда, когда он встанет, мне нужен будет человек, который скажет, где здесь еще врут, кроме книг учета.

— Думаете, список длинный?

— Я уже перестала верить в короткие списки.

Он усмехнулся.

Мы стояли у окна в конце коридора. За стеклом серел снег, на карнизе висели сосульки, а во дворе Брен уже орал на помощника так, что даже через рамы было слышно отдельные слова.

Лечебница жила.

Скрипела.

Кашляла.

Пахла дымом и отварами.

Но жила.

— Вы почти не спали, — заметил Кайр.

— Вы тоже.

— Я мужчина. Нам положено делать вид, что мы держимся лучше, чем есть.

Я бросила на него короткий взгляд.

— И это помогает?

— Почти никогда.

Простая фраза.

Сказанная без жалости, без навязчивого тепла.

И оттого почему-то особенно опасная.

Я сразу перевела разговор:

— Когда ждать первые местные припасы?

— К вечеру подвезут коренья, жир и немного муки из двух поселков. Не спасение, но передышка.

— Уже лучше.

— А вот с письмом в столицу…

Он замолчал.

— Что с письмом?

— Ничего. Просто я думаю, Арден приедет быстро.

Имя мужа, произнесенное его ровным голосом, будто кольнуло меня под ребра.

— Почему?