— Дом по костям не считают. Его так хоронят, — ответила я. — Я пока хочу понять, можно ли его еще лечить.

Он усмехнулся едва заметно.

— Хороший ответ.

Тисса фыркнула.

— Мне бы еще хороший склад, хороших поставщиков и хорошую крышу.

— Крышу я как раз пришел смотреть, — сказал Кайр. — Брен уже на дворе. Если сейчас не скинуть снег с правого крыла, ночью может продавить стропила.

— Тогда зачем ты стоишь здесь? — спросила Тисса.

— Из вежливости. Хотел предупредить хозяйку.

Я поднялась.

— Показывайте.

Они оба посмотрели на меня так, будто я предложила вытащить крышу на себе.

— Вы? — переспросил Кайр.

— Да, я. Это мой дом.

Слово вырвалось само.

Мой дом.

Я сама услышала его и на миг замерла.

Странно, но внутри не возникло отторжения. Наоборот. Будто какая-то часть меня давно ждала права так сказать хотя бы о чем-то.

Тисса дернула уголком рта.

— Тогда надень что-нибудь потеплее, хозяйка. Дом у тебя с характером.

Через несколько минут я уже стояла во дворе в теплом шерстяном платье, тяжелом плаще и меховых рукавицах, которые Нива едва успела мне всучить, ворча, что я решила помереть раньше срока. Ветер резал лицо, снег скрипел под ногами. У стены правого крыла уже стояли лестницы. Двое мужчин сгребали длинными лопатами тяжелые пласты снега с навеса, а третий, крепкий, широкоплечий, с темной бородой, возился у основания крыши, осматривая балки.

— Это Брен, — сказал Кайр. — Если здесь вообще кто-то умеет разговаривать с деревом, то он.

Кузнец или плотник, я еще не решила. Руки у него были одинаково годны для обоих ремесел.

Брен распрямился, увидел меня и коротко кивнул.

Без неловкости.

Без изумления.

Просто отметил мое присутствие как факт.

Мне это понравилось.

— Что скажете? — спросила я.

Он отряхнул снег с рукава.

— Скажу, что держится на злости и старых гвоздях. Эту зиму, может, еще переживет. Если снег скидывать вовремя и не жалеть подпорок под внутреннюю балку.

— А если не переживет?

— Тогда в марте у вас в правом крыле будет не палата, а решето.

Я посмотрела на крышу.

Снежная шапка и впрямь лежала тяжело, неровно. У края виднелось темное пятно, то самое, что я заметила из окна.

— Что нужно?

— Люди, дерево, веревки, железо. И чтобы никто не путался под ногами.

— Людей дам. Остальное по списку.

Брен чуть вскинул брови.

Наверное, ждал обычного женского “ах, как все ужасно”.

Не дождался.

— Хорошо, хозяйка.

Мы прошли вдоль стены правого крыла. Под окном последней палаты уже стояло ведро, в которое с равномерной каплей стекала вода.

Я подняла голову.

Капля падала медленно. Почти лениво.

Именно такие мелочи опаснее всего. Когда беда не ревет, а просто тихо точит дом день за днем.

— Эту палату переселить, — сказала я.

— Некуда, — тут же отозвалась Тисса.

— Значит, найдем.

— Где?

— В бывшей комнате сиделки. И в старой кладовой при левом крыле.

— Там тесно.

— Зато сухо.

Кайр посмотрел на меня с интересом.

— Уже перекраиваете дом под себя?

— А вы предлагаете ждать, пока он сам догадается стать удобнее?

Он улыбнулся.

Настояще. Ненадолго.

И почему-то от этой короткой мужской улыбки на ветру мне стало теплее, чем от всех мехов разом.

Неприятное открытие.

Я тут же отвернулась к стене и постучала по ней ладонью в рукавице.

Старое дерево.

Промерзшее.

Но не мертвое.

— Тисса, — сказала я, — с вечера начнете переселение. Марте дай еще двоих в помощь. Все сухое белье — туда. Печи в левом крыле топить без перерыва.

— Тогда кухня сожрет остатки дров.

— Значит, на кухне урежем жар днем, но добавим вечером. Кипяток все равно держать.

— Это неудобно.

— Жить с мокрым потолком еще неудобнее.

Тисса по привычке уже открыла рот для нового возражения, но поймала мой взгляд и только буркнула:

— Ладно.

Это “ладно” стоило почти победы.

К обеду я исходила весь дом.

Кухня — тесная, жаркая, с закопченным потолком и женщинами, которые сначала смотрели на меня настороженно, а потом начали отвечать на вопросы без долгих пауз.

Прачечная — влажная, парная, с ледяной трубой и полами, на которых легко было убиться.

Левое крыло — более живое, хоть и тесное.