И вот опять твою мать, опять в горле образовался ком, и я даже боялся попробовать что-либо сказать. Разговор с женой выбил меня настолько из колеи, что хотелось спуститься со своего этажа, вылететь, сесть в машину и, доехав до зятя размазывать мордой кровь по полу, но я не мог не в нынешнем положении, не при нынешнем раскладе. Особенно с учётом того, что все слишком ненадёжно.

Я в таких ситуациях не собирался подставляться, поэтому мне нужен был Градов.

Только Градов мне нужен был.

Я дёрнулся к ящику стола, постарался в ворохе бумаг найти ту чёртову палетку с лекарствами, ещё эти грёбаные сосуды, из-за которых Лика переживала, как не знаю из-за чего. Носилась с ними, как с хрустальным яйцом. Сегодня это выпей, завтра то, потом сельдереевый сок обязательно, на ужин будет отварная куриная грудка.

Твою мать.

Сердце долбило с такой частотой, что я не мог даже нормально перебирать руками между бумагами, чтобы вытащить лекарство. Пальцы тряслись.

Сука, сука, под землю закопаю!

Губы тряслись, дыхание было рваное.

Твою мать будет захлёбываться кровью, сука, буду смотреть, как будет подыхать.

Блять, Кристину обидел, тварь.

Мне стало настолько плохо, что я обессиленно упал в кресло.

Не заикался столько лет.

Не заикался большую часть жизни.

А тут ребёнка моего тронули.

Я уже давно знал, что у Ромы совесть нечиста, рыльце в пушку, как Лика позвонила, ходил на нервах, не мог сдержаться, в первый же вечер хотел ехать хрюндель ему вскрывать, но держался ещё, думал выцыганить хоть какое-то перемирие с женой.

Но не могу, не могу, ни ценой своего ребёнка, ни ценой своей дочери, ни ценой Сашки с Лерой...

Успокоиться тоже не мог.

Сполз по креслу, постарался запрокинуть голову.

Никогда же не было настолько сильных приступов, что слово не мог вымолвить.

А все почему?

Потому что это наказание.

Наказание всегда приходит к виновному, каким бы беленьким и чистым не старался быть, как бы хорошо не скрывал свои косяки, все всегда наказывается.

Взрослый мужик, надо было раньше об этом думать.

Постарался снова произнести фамилию Градова, но опять язык как будто бы одеревенел, не поворачивался во рту, и челюсть сводило так, что скулы болели, и эта боль стреляла в уши.

Я ещё раз дёрнул подбородком, шея напряглась так, что натянулись все мышцы.

Да твою ж мать, когда это пройдёт?

Я не понимал, не представлял, что должно было произойти, чтобы меня так вынесло.

А оказывается вот что, дочь обидели.

Вредина, противная вредина моя, заноза моя, обидели.

Сука, похороню заживо!

Руки тряслись, не мог успокоиться, секретарша застучала в дверь, и я усилием воли только смог прохрипеть, выдавить, выплюнуть:

— Дыыыа.

— Глеб Викторович, — расширенными от ужаса пазами смотрела на меня помощница, в руке дрожал стакан с водой. — Я это это до Градова дозвонилась, у него заседание.

Она аж начала заикаться вместе со мной.

— И это мне сказал его ассистент, что он сразу к вам, сразу к вам поедет.

Она сделала несколько неуверенных шагов внутрь кабинета, и стакан, из которого уже стала расплёскиваться в разные стороны вода, оказался передо мной на столе.

Я взмахнул рукой, пытаясь показать, чтобы она нашла мне блистер с таблетками. И слава Богу, пантомима была считана. Помощница обежала стол, быстро вытащила папки. Залезла чуть ли не по пояс в ящик.

— Вот вот. Это же они?

Я порывисто кивнул, выхватил у неё из рук лекарство, выдавил две штуки, проглотил. Они противно прилипли где-то на гортани.

Секретарша тут же подвинула мне бокал с водой, запил, зубы застучали.

Зубы настолько сильно застучали, что боялся прикусить язык.

— Глеб Викторович, скорую вызвать?

Я вздохнул порывисто начал качать головой.

— Вам плохо, что, скажите, сделать? Может быть, принести что-то от сердца?

Я качал головой, не мог объяснить, что у меня, сука, просто приступ заикания, я не могу с ним никак бороться, мне не пять лет, когда меня бабушка отпаивала всякими отварами. Мне явно не десять лет, когда меня учили петь, чтобы я наконец-то перестал заикаться, и мне уж явно не тринадцать лет, когда мне объясняли, что надо говорить шёпотом, тогда заикания не будет.

Я с этим заиканием носился, как хер знает с чем. Потому что это ненормально, когда ты по факту можешь втащить, но в любой какой-то стрессовой ситуации ты начинаешь блеять как баран.

И я срался жутко из-за того, что думал, что вдруг у Кости это будет И реально, когда Костя начал растягивать некоторые слова у меня давление аж подскакивало, но Лика бегала с ним по логопедам, по психологам, и выяснилось, что Костя по факту не заикается, просто особенность речи.

Я выдыхал тогда.