— Сопли вытри, вот что ты истеришь, — произнёс он и опустился в кресло. Широко расставил колени, упёр в них локти, а пальцы сцепил в замок. — Вот скажи мне, в чем проблема?

— Это твой сын? — Голос был слишком неуверенный. Такой, как будто бы я хотела услышать, что «нет, Лика, это не мой сын, ты все неправильно поняла». И я действительно хотела получить сейчас эту ложь. Многие же живут во лжи и счастливы. И эта игра с моим собственным сознанием, игра с моей совестью она не продлилась долго, потому что потом взрослая часть меня рявкнула о том, что надо собраться, не надо надеяться на что-то.

— И что? — спросил муж, заставляя моё сердце забиться чаще.

Он не отрицал.

— У тебя другая семья. Ребёнок двухлетний, младше наших внуков, представляешь?

Я дотронулась кончиками пальцев до искусанных губ. И обожгла их собственным дыханием горячим.

— Я не вижу никакой проблемы, что ты мне сидишь, констатируешь факты, что ребёнок младше, чем внуки.

— Тебя ничего не смущает?

Язык заплетался, как у умирающего с голода нищего на церковной площади.

Я не понимала, зачем надо было объяснять что-то Глебу, это же очевидные вещи.

— А что меня здесь должно смущать? Я человек взрослый, ответственный. У меня есть семья, есть двое взрослых детей. Зачем мне сейчас с тобой сидеть и обсуждать, что есть какая-то женщина, у которой двухлетний ребёнок?

Его голос, его взгляд…

Он прибивал меня, словно бабочку к бархатной подложке. А каждым словом втыкал по игре в тонкие пергаментные крылья.

Не видел, что я вою от боли.

— То есть, по-твоему, эта ситуация нормальная?

— А я не вижу что здесь ненормального... — Зарычал Глеб, встал с кресла и ещё раз бросил: — Слезы утри. Ничего фатального не произошло, никто никого не грохнул, никто никого не свёл на тот свет, всякое бывает в жизни, что теперь хоронить себя заживо. Или вот как ты сидеть давиться болью.

— Как ты мог?

Но Глеб ничего не ответил.

А я, спустив ноги с дивана, встала и нетвёрдой походкой прошлась за мужем.

— Папиком захотел себя почувствовать, да? — Только и спросила я, восстанавливаю в памяти картинку того, как он наклонился к девушке— У неё же буфера и ноги от ушей, а ты как раз в том возрасте, когда на молодое мясо тянет, правильно?

Я не хотела быть злой, я не хотела быть грубой, но слова помимо воли рвались у меня из горла.

— Давай не будешь ты сейчас здесь практиковаться в остроумии. — Произнёс Глеб и все-таки скрылся за дверью кухни.

А я двинулась следом.

Унизительно, что мне разговаривать приходилось с ним, догоняя.

— А что такое? Я же задала обычный вопрос. Всесильным себя хотел почувствовать, мяса молодого. Все-таки столько лет в браке, да? Это ведь так принято, да, в наших кругах? Жена для статуса, для картинки красивой, а там, на оборотной стороне жизни, в тени, молодая соска, у которой из достоинств чудесно разработанные три отверстия. На это повёлся?

— Рот закрой, — холодно бросил Глеб, оборачиваясь на меня через плечо.

— Нет, — задрожал мой голос, как будто бы серебряные струны звякнули. — Рот не закрою, хватит. Столько лет молча на тебя смотрела, а надо было, видимо каждый раз доказывать и проговаривать, как тебе повезло со мной.

— Амине с тобой повезло, — выдал зло Глеб, разворачиваясь ко мне и складывая руки на груди. — А что ж не повезти то, хорошая жена, умная. Перспективная бизнес-леди, прям все идеально. Детей двоих родили! Что не повезло-то?

— Но тебе этого, видимо, было мало. Если ты пошёл, как кот помойный, шарохаться, искать себе кого-то.

— Я с ней уже не сплю! Тебе этого достаточно? — рявкнул на меня Глеб, подходя ближе и я уловила аромат его туалетной воды. Тяжёлые древесные ноты с каплей корицы и горького кофе.

Отпрянула, словно бы передо мной стоял не муж, а страшное чудовище.

Отгородилась столом от Глеба.

— Мне что, теперь тебе поаплодировать? Не спит он с ней, а дети из-за чего рождаются? От того, что за руки держались?