Он повернул голову и окатил меня холодным взглядом:

– Нет.

– Фостен, я за нее в ответе!

– Зрелище будет неприятным, – добавил он мягче.

Я тихо выскользнула в коридор и плотно закрыла за собой дверь. Шикнула на слуг, чтобы отправлялись на первый этаж и не отвлекали хозяина неуместными перешептываниями. Лица у жителей замка были такие, будто Раиса уже померла. Невольно вспомнилось, как пару месяцев назад я проснулась на отпевании, а вокруг траурного ложа со скорбными минами стояли люди.

Момент, когда Фостен начал колдовать, оказалось не пропустить: несмотря на солнечный день, уже знакомо начал меркнуть свет. Витражное окно, от которого по полу рассыпалась разноцветная тень, потускнело до монохрома. Казалось, тьма растворила цвет на стекле, а теперь стремилась выскользнуть из замка и погасить красочный мир. Температура воздуха ощутимо понизилась.

Из-под двери комнатенки потек заметный невооруженным взглядом черный дымок. Подсознательно люди опасались темной магии и посторонились, стараясь избежать столкновения. На стенах, как в фильме ужасов, затрещали ночные светильники. Народ сдался и по очереди начал сбегать из женских покоев. Остались только мы с дворецким и секретарем.

Внезапно черный дым, заползавший щупальцами на стены и клубившийся под ногами, резко втянулся обратно через щель в комнату. Раздался пронзительный женский вскрик. Наступила глухая тишина. Мы встревоженно переглядывались.

Дверь в спальню открылась. Фостен вышел и, не глядя ни на кого, молча направился по коридору к выходу. Плечи были напряжены. От каждого его шага разлетались клоки черного дыма, словно под ногами плавился паркет. Правда, выжженных следов не оставалось.

– Фостен! – позвала я.

Тот помедлил и, не обернувшись, чужим голосом произнес:

– Твоя служанка будет жить, Мария.

Он вышел. Сумерки и холод остались с нами.

– Похоже, в замке снова наступили темные дни, – с поистине философским спокойствием резюмировал Вернон.

Из спальни донесся слабый девичий стон, и я нырнула в приоткрытую дверь. Раиса спала на спине, руки безвольно лежали вдоль тела. В лице ни кровинки, веснушки оставались посеревшими, а в рыжих кудрях росчерком выделялась седая прядь. Проклятье словно высосало из хохотушки краски, как пыталось погасить все вокруг себя, но черные линии магической паутины исчезли.

Стянув со спинки кровати большую вязаную шаль с кисточками, я аккуратно накрыла ею девушку, дала распоряжения Вернону, чтобы за спящей присмотрели и принесли теплое одеяло, а сама спросила у секретаря:

– Куда мог направиться господин Мейн?

– В последний раз он закрывался в библиотеке, – нахмурившись, принялся припоминать тот, словно последний раз случился не в прошлом месяце, а десять лет назад.

– Благодарю.

– Погодите, леди Мейн! – Он остановил меня, не дав переступить через порог. – Вы хотите к нему пойти?

– Хэлл, ваш хозяин был не в форме, когда выходил из этой комнаты. Возможно, ему нужна помощь.

Секретарь как-то странно кашлянул, что-то промычал и вдруг с самой серьезной миной покрутил возле моего лица сложенными щепоткой пальцами, изобразив божественный круг двуединого.

– Вы серьезно? – Я уперла руки в бока и глянула на него, как на юродивого.

– Леди Мейн, я от всей души желаю, чтобы вы оставались в добром здравии.

– Знаю, потому что до вас по-прежнему не добрался фарфоровый сервиз, – проворчала я.

– Вообще-то, я искренне вам симпатизирую, но вы совершенно правы. – Хэллавин никогда не стеснялся признаваться в меркантильности.

– Тогда уж повесьте мне на шею знак двуединого, – проворчала я. – Чтобы наверняка сохранить здоровье.

Хэлл присмотрелся к медному разомкнутому кольцу, висящему на стене, и покачал головой:

– Болезной нужнее.