— Ну что, Хранительница, — спросил Ричард, садясь рядом, плечом к плечу. — Справилась?

— Мы справились, — ответила я, поворачиваясь к нему. В его глазах отражался закат, и от этого они казались золотыми.

— Скоро лето, — сказал он, глядя куда-то вдаль, на поля, что уже покрылись первой нежной зеленью. — А летом — свадьба.

— Не слишком ли ты торопишься? — спросила я, хотя в голосе не было ни капли сопротивления.

— Ждал слишком долго, — он взял мою руку, сжал. — Всю жизнь. Терпение кончилось.

Я засмеялась — легко, свободно, как смеялась в детстве, когда ничего ещё не знала о долгах и заботах. Внутри разливалось тепло — не магическое, не от амулета, а человеческое, живое, которое не купишь за деньги и не добудешь колдовством.

Ночью, лёжа в постели — в своей комнате, с открытым окном, потому что весна уже впускала в дом запахи земли и молодой травы, — я думала о будущем. Ричард, дети, усадьба, земля, которая будет родить год за годом. Всё это казалось таким близким, таким реальным, что я боялась спугнуть — как боишься спугнуть бабочку, севшую на ладонь.

— Не спится? — спросил Вильгельм. Я не видела его, но чувствовала привычный холодок.

— Нет, — ответила я. — Весна. Заботы.

— Ты счастлива? — вопрос был простым, без подвоха.

Я подумала. Вспомнила прошлый год — холод, голод, страх. Вспомнила этот год — урожай, дрова, договоры, волков. Вспомнила его — любящие глаза, тёплые руки, обещание ждать и возвращаться.

— Кажется, да, — сказала я.

— Тогда спи, — голос призрака был почти ласковым. — Завтра новый день.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений — глубокий, спокойный, полный доверия к миру. За окном шумел весенний дождь — мелкий, тёплый, благодатный. И пахло мокрой землёй — той самой, которую мы засеяли и которая уже давала всходы. Тонкие, нежные, зелёные стрелы пробивались из чёрной почвы, тянулись к солнцу, к жизни. Как и я. Как и все мы.

После посевной наступило время, о котором шептались в усадьбе всю зиму — подготовка к свадьбе. Решено было жениться в конце июня, в пору летнего солнцестояния, когда земля полна сил, а небо особенно щедро на свет. Этот день издавна считался благословенным для союзов, что скрепляются не только перед людьми, но и перед древними силами. Место выбрали прямо в усадьбе, на зелёной поляне за беседкой — там, где мы сажали розы. Теперь кусты поднялись, выпустили бутоны, и воздух вокруг пах так сладко, что кружилась голова.

Ричард уехал в своё поместье, обещал вернуться за неделю до торжества. А я осталась среди списков, примерок и бесконечных «а что, если». Без него дом казался тише, хотя народу прибавилось втрое. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Ещё столько дней». И считала их, как узник, заждавшийся свободы.

Первой взялась за дело Агнесса. Она ходила по комнате, закусив губу, разворачивая рулоны белого шёлка, которые прислал Амиран из столицы.

— Платье, госпожа, должно быть особенным, — сказала она, проводя ладонью по прохладной, струящейся ткани. — Не просто белое — серебряное. С вышивкой по подолу и рукавам. Вы будете как Хранительница — в цветах земли и неба.

Я стояла на табурете — босиком, в одной сорочке, — а она ползала вокруг, прикалывая ткань булавками, отрезая лишнее, бормоча под нос выкройки. Шёлк скользил по телу, холодный и живой, как вода в роднике. Астер подавала булавки, Ольнара — нитки, и обе замирали, когда Агнесса командовала: «Не дышите!» Я смотрела в маленькое зеркало и не узнавала себя. Оттуда глядела женщина — не уставшая Хранительница, не бывшая офисная работница, а невеста с горящими глазами и лёгким румянцем на щеках.

— Вы бы видели своё лицо, госпожа, — улыбнулась Астер, подавая мне кружку с водой. — Вы сияете.

— Это от усталости, — ответила я, но сама знала: нет.

— Нет, это от любви, — поправила она.

Я не стала спорить. Мне нравилось, что они видят, как я счастлива. Что не нужно притворяться.

Жанна готовила стол. Список гостей рос с каждым днём: Амиран, герцог Дарий, несколько соседей из столицы, все крестьяне из окрестных деревень, погорельцы из Эрфурта, плотники, конюхи, люди, которые стали не слугами, а семьёй. Жанна решила, что будет двенадцать перемен блюд — от солений до жареного поросёнка, — и каждое обсуждала со мной, будто мы не еду выбирали, а судьбу. Мирк ездил в город за мукой и мясом, возвращался на рассвете, усталый, но довольный: «Всё привёз, госпожа, даже больше, чем просили». Робер сколачивал длинные столы и лавки из свежих досок — пахло деревом, стружками, смолой.

— На двести человек хватит, — сказал он, вытирая пот со лба. — Ещё и останется. Запас карман не тянет.

— Лишним не будет, — ответила я, глядя, как мужики вбивают колышки для шатров.