— Обычно не искали, — сказал он, откладывая пучок зверобоя. — Сами находились. Земля чувствует, кого ей не хватает. И притягивает нужного человека. Как корень тянется к воде.

— А если не находится? — спросила я тише. Вопрос прозвучал почти жалобно, и я тут же пожалела о такой интонации.

— Тогда ждали, — он поднял на меня глаза — светлые, выцветшие от времени, но острые, как хорошо отточенный нож. — Твоё время ещё не пришло, леди Анна. Не торопи. Сначала укрепи землю. Потом придёт и любовь. Нельзя посадить семя и в тот же день выкопать, чтобы проверить, проросло ли. Оно само проклюнется, когда почувствует тепло.

Он вернулся к травам, давая понять, что разговор окончен. Я кивнула, хотя внутри всё кипело — от нетерпения, от недоверия, от детского «хочу сейчас». Мне казалось, что моё «потом» никогда не наступит. Что я так и останусь одна — с амулетом, с землёй, с людьми, которые смотрят на меня снизу вверх.

Вечером, сидя в беседке, я смотрела на звёзды. Они здесь были другими — не такими, как в моём мире. Крупнее, ярче, с лёгким голубоватым отливом. Млечный Путь тянулся через всё небо, как рассыпанная мука, и в его гуще иногда вспыхивали и гасли точки — то ли падающие звёзды, то ли что-то иное, чего я не понимала. Ветер уже стих, воздух сделался прозрачным и холодным, и от российской травы тянуло горьковатым тленом — последним вздохом лета.

Я думала о своей земной жизни. О той, другой Анне, которая теперь живёт в моём теле, спит на моём продавленном диване, гладит моего рыжего кота. О её муже — соседе с лестничной площадки, который ходит в футболке и водит автобус. О будущем ребёнке — девочке Ане, которую назовут в честь нас обеих. О том, что, возможно, это и есть справедливость — каждая из нас получила то, что было нужно другой. Она — покой, семью, тепло. Я — силу, землю, предназначение.

— Я не хочу завидовать, — прошептала я, глядя, как над лесом зажигается особенно яркая звезда. В горле пересохло, хотя рядом стояла кружка с давно остывшим чаем. — Я не хочу завидовать, но я хочу семью. Я хочу своё маленькое счастье. Не вместо земли и долга — вместе с ними. Неужели это так много?

Ветер стих. Совсем. Стало тихо — так тихо, что я услышала, как в траве у беседки шуршит ёж или мелкий зверёк. И в этой тишине мне почудился ответ. Не голос — скорее ощущение, уверенность, которая пришла откуда-то из-под сердца, из того места, где лежал амулет. «Будет. Всему своё время».

Я сжала амулет в ладони — он был тёплым, как живой, и под пальцами я чувствовала его гладкую поверхность, чуть шершавую от мелких царапин. Улыбнулась — сначала робко, потом шире. В улыбке этой была и грусть, и надежда. Будущее пугало и манило одновременно. Оно было тёмным, как осенняя ночь, но в этой темноте уже начинали загораться звёзды — по одной, по две, по три. Я не знала, каким оно будет. Но я верила — всё будет хорошо. Иначе зачем всё это? Зачем лето, урожай, новые люди, старый маг, призрак, который умеет молчать, когда нужно, и говорить, когда больно? Зачем амулет, который греет даже в самую холодную ночь?

Зачем всё это, если не ради того, чтобы однажды проснуться и понять: ты дома. И не одна.

Осень вступила в свои права. Не резко, не с хамским вторжением, как бывает в иные годы, а мягко, по-хозяйски — будто земля сама решила, что пора отдохнуть, и начала неспешно укутываться в покрывало из мха и палой листвы. Листья облетели — не все сразу, а постепенно, день за днём, и последние жёлтые пряди ещё держались на берёзах у лесной опушки, но уже просвечивали насквозь, как старая бумага. Травы пожухли, потеряли цвет и запах, только полынь ещё горчила на межах да крапива чернела жёсткими стеблями. По утрам лужи затягивало тонким ледком — прозрачным, хрупким, он лопался под сапогом с тихим звоном, похожим на бой самой мелкой монеты. Воздух стал сухим и острым: вдохнёшь полной грудью — и по рёбрам будто иголочками проходится.

В усадьбе готовились к зиме основательно. Не так, как в прошлом году, когда мы дрожали от холода в нетопленых комнатах, кутались во всё, что нашлось в сундуках, и считали каждый кусок хлеба так, будто он был золотым. Тогда, помню, я просыпалась по ночам от того, что зубы выбивали дробь, и не могла согреться даже под двумя одеялами. А по утрам Жанна разводила скудный огонь в печи и варила кашу из того, что оставалось, — чаще всего из подмёрзшей крупы с лебедой, которую мы собирали в полях. Теперь всё было иначе. Теперь в кладовых теснились бочки и кадки, на чердаке висели связки сушёных трав, в погребе ровными рядами стояли банки с соленьями и вареньем. Зима не пугала — она была просто временем года, а не врагом, которого надо пересидеть.