Я взяла его за руку, положила на свой живот. Ребёнок толкнулся — сильно, уверенно, будто говорил: «Я тоже готов. Не тяните».

Ночью меня разбудили первые схватки. Не боль — тяжесть, напряжение, которое расползалось от поясницы по всему низу живота. Я лежала, прислушивалась к себе, считала. Первая — три минуты, вторая — через пять, третья — снова через три. Я не стала будить Ричарда — он спал рядом, положив руку на мой живот, и я не хотела его тревожить раньше времени. Полежала, подышала — глубоко, ровно, как учил Бенедикт. Прислушалась к себе. Нет, рано ещё. Схватки нерегулярные, слабые. Можно спать дальше.

Но под утро они повторились — чаще, больнее. Я застонала, и Ричард проснулся мгновенно, как от удара.

— Что? — спросил он, садясь. — Начинается?

— Пора, — выдохнула я, и в этот момент схватка накрыла меня с головой, заставив закусить губу.

Он вскочил, бледный, растерянный, закричал: «Жанна! Бенедикт! Скорее!» — и началась суета. Топот по лестнице, голоса, звон посуды. Астер гремела кастрюлями на кухне, Жанна командовала: «Воды кипячёной! Полотенца чистые! Свечи!», и всё это смешивалось в один гул, который я едва различала сквозь боль.

Я лежала на кровати, зажав в зубах платок, который сунула мне в руку Астер, и ждала. Схватки накатывали волнами — то поднимали меня на гребень, где не было ничего, кроме боли, то отпускали, давая секунду передышки. В перерывах я слышала, как внизу хлопочут, как Бенедикт роется в своей сумке, как Ричард мечется по коридору, хотя Жанна прогнала его на кухню.

— Всё будет хорошо, — сказала я себе вслух, сжимая амулет. — Ты Хранительница. Ты рожала тысячи раз в прошлых жизнях. Твоя магия — с тобой.

Но рожать было страшно. Больно. Так больно, что я кричала — в подушку, в руку, в воздух. Схватки сливались в одну сплошную волну, мир сузился до размеров спальни, до пятна света от свечи, до дыхания, которое никак не удавалось поймать. Амулет на груди горел — жарко, ярко, — передавая тепло, и я цеплялась за него, как за спасательный круг. Земля под домом гудела — я чувствовала её через магию, — она дрожала, как мать, которая сама рожала бесчисленное количество раз.

А потом — последняя схватка, последний крик — и тишина. Тишина, в которой раздался первый крик — не мой, тонкий, требовательный.

— Девочка, — сказал Бенедикт, принимая младенца в чистые полотенца. — Здоровая, крепкая.

Ребёнок закричал громче, задышал, задергал ручками и ножками. Жанна вытерла её, завернула в пелёнку, передала мне. И я увидела её — мокрую, сморщенную, красную от крика, с крошечными кулачками и закрытыми глазами. Грудка ходила ходуном, но она дышала — ровно, сильно, — и это дыхание было громче любой магии.

Я смотрела на неё и плакала — от счастья, от облегчения, от любви, которая захлестнула с головой, как та волна, что только что отпустила.

— Дочь, — прошептал Ричард, входя в комнату (Бенедикт наконец разрешил ему войти). Он опустился на колени у кровати, взял девочку на руки — бережно, как самую хрупкую вещь на свете. — Наша дочь. Смотри, она на тебя похожа. Тот же носик, тот же подбородок.

— Как назовём? — спросила я, чувствуя, как слипаются глаза — от усталости, от потери крови, от долгого напряжения.

— Мирабель, — ответил он, глядя на малышку. — В честь твоей прабабки? Ты рассказывала о ней: она тоже была Хранительницей, и земля при ней цвела.

— Нет, — я улыбнулась, протянула руку и коснулась крошечного кулачка. — Просто Мирабель. Она — наше чудо. Наша надежда.

За окном заходило солнце — в этот самый час, когда дочь сделала первый вздох, светило коснулось горизонта, окрасив небо в розовое и золотое. Его лучи проникли в комнату, упали на постель, на лицо девочки, и она вдруг открыла глаза — тёмные, пока ещё неопределённого цвета, — и посмотрела на меня. Прямо, по-взрослому, будто узнавала.

Хранительница родила Хранительницу. Так было всегда — и так будет теперь. Земля под домом затихла, успокоилась, и я почувствовала, как она благодарит — тихо, глубоко, как мать, которая видит, как продолжается её род.

— Спокойной ночи, Мирабель, — прошептала я. — Добро пожаловать домой.

А за окном сгущались сумерки, зажигались первые звёзды, и где-то в лесу запел соловей — первую свою песню в этом году. О любви. О жизни. О том, что всё правильно.

Десять лет пролетели как один миг. Я оглядываюсь назад и вижу не просто усадьбу, выстроенную заново — с крепкими стенами, новыми крышами, застеклёнными верандами, — не просто поля, засеянные до горизонта, где ветер качает золотые колосья, — я вижу жизнь, которая продолжается. Дышит, смеётся, плачет, растёт. Каждое утро я просыпаюсь под крик петуха и шум детских голосов, и это не раздражает — это согревает.

У нас с Ричардом трое детей.