К концу августа урожай был собран. Амбары ломились от зерна — пшеницы, ржи, овса, ячменя. Подвалы — от овощей: картошка, морковь, свёкла, репа, капуста. Я сидела на крыльце с Ричардом, смотрела на звёзды — августовские, крупные, они висели низко, почти касаясь крыш, — и в голове крутились цифры: сколько продать на ярмарке, сколько оставить на семена, сколько заложить в запас на случай голодного года.

— Ты устала, — сказал он, придвигаясь ближе.

— Есть такое, — призналась я, кладя голову ему на плечо. — Но это хорошая усталость. Та, когда знаешь: зима будет сытой, люди — довольными, земля — отдохнувшей.

Он обнял меня, и мы долго молчали. Ветер нёс запах сена и поздних цветов — цикория, пижмы, клевера, — и где-то в роще кричала сова. Лето кончалось, но жизнь только начиналась. Наша общая жизнь.

— Завтра поедем к тебе, — сказала я, зевая. — Проверим, как твои амбары. И помогу с обмолотом, если ещё не закончили.

— Обязательно, — кивнул он, целуя меня в висок.

Я закрыла глаза и почувствовала, как земля под ногами благодарит. Не словами — теплом, которое поднималось от корней, через ступни, через тело, к самому сердцу. За работу, за любовь, за то, что не оставили её одну. И я подумала: вот оно, счастье. Не в магии, не в титулах, не в богатстве. А в этом — сидеть на крыльце рядом с мужем, чувствовать усталость в каждой мышце, знать, что завтра снова встанешь до рассвета и пойдёшь в поле. И что рядом будет он.

— Спокойной ночи, Ричард.

— Спокойной ночи, жена.

И звёзды светили нам, обещая новый урожай, новое лето и новое счастье. А земля тихо дышала под нами, готовая к долгому зимнему сну.

В середине осени, когда листья облетели и потянулись по утрам первые заморозки, я поняла, что беременна. Не сразу — списала на усталость после уборочной, на перемену погоды, на осеннюю хандру, которая иногда накатывала ни с того ни с сего. Но когда тошнота стала приходить каждое утро — не сильная, но настойчивая, как напоминание, — а грудь налилась тяжестью и сделалась чувствительной даже к мягкой ткани, Жанна отвела меня к Бенедикту.

Лекарь долго щупал пульс, смотрел на язык, слушал дыхание, потом задал несколько вопросов и, помедлив, сказал:

— Поздравляю, госпожа. Вы ждете ребёнка. Второй месяц, примерно. Всё идёт как надо.

Я замерла, прижав руки к животу — ещё плоскому, твёрдому от напряжённых мышц, но уже не пустому. Я вдруг почувствовала, как там, внутри, в самой глубине, теплится что-то новое. Не магия — её я узнала бы сразу. Что-то другое, более древнее и тайное. Жизнь. Маленькая, хрупкая, наша с Ричардом. Я вышла от Бенедикта, прошла через двор, не видя никого — ни Астер, которая бежала с ведром, ни Мирка, возившегося у конюшни, — села в беседке на лавку, обхватила себя руками и заплакала. От радости, от страха, от неожиданного, оглушительного счастья, которое накрыло с головой, как тёплая волна.

Ричард нашёл меня там. Он услышал от Жанны, что госпожа сама не своя, и прибежал, не накинув даже плаща.

— Что случилось? — спросил он, опускаясь рядом, заглядывая в лицо, и его серые глаза были полны тревоги.

— Я беременна, — выдохнула я, вытирая слёзы рукавом.

Он не сказал ни слова. Просто обнял — бережно, словно я стала хрупкой, — прижал к себе, поцеловал в макушку. Я чувствовала, как его сердце колотится — так же сильно, как моё. И как его руки дрожат, когда он гладит меня по спине.

В усадьбе новость разнеслась мгновенно. Жанна всплакнула, вытирая слёзы передником, а потом тут же принялась перебирать в уме, чем кормить беременную госпожу. Астер захлопала в ладоши и закружилась по кухне, будто сама ждала ребёнка. Ольнара, недолго думая, побежала доставать из сундука мягкую шерсть — шить распашонки и чепчики. Даже Мирк прослезился, украдкой вытирая глаза рукавицей, и сказал, прокашлявшись: «Ну вот, будет кому конюшню принять».

— Хранительница родит нового хранителя, — сказал Матиас, когда я пришла к нему показаться. Он долго смотрел на мой живот, на амулет, который стал пульсировать ровнее, спокойнее. — Так и должно быть. Земля продолжается в детях.

Амиран прислал вестника, едва узнал: «Поздравляю. Жду внука. Или внучку — мне всё равно. Приеду, как потеплеет, сам всё увижу». Герцог Дарий написал длинное письмо — на трёх листах пергамента, убористым почерком, — с советами по воспитанию, с историями о том, как он сам растил Ричарда, и с обещанием прислать кормилицу из своих деревень («надёжная женщина, здоровая, молока много»).

Беременность протекала легко — почти без токсикоза, только иногда тянуло поясницу и нестерпимо клонило в сон, даже среди бела дня. Я могла сесть на лавку в беседке, прикрыть глаза — и через минуту уже спать, уронив голову на грудь. Ричард стал ещё заботливее: не давал поднимать тяжести, провожал на прогулках, крепко держа под локоть, по вечерам читал вслух — старые баллады и новые романы, которые присылал Амиран. Я часто засыпала у него на плече, убаюканная его низким, ровным голосом, и просыпалась уже в постели — он переносил меня на руках, потому что будить жалел.