Вечерами сидели в беседке — той самой, утеплённой, с печкой-буржуйкой, где стены пахли деревом и сушёными травами. За окнами слюдяных окон кружился первый снег, но внутри было тепло и уютно. Мы пили чай с мятой — Жанна заваривала особенно крепко, с добавлением зверобоя и липового цвета, — и разговаривали. Ричард рассказывал о своей семье: об отце, герцоге Дарии, человеке строгом, но справедливом, который не терпел лжи и трусости. О матери, умершей, когда он был маленьким, — её портрет висел в его кабинете, и каждое утро он здоровался с ней. О младшей сестре, которую выдал замуж в соседнее поместье, и теперь редко видит, но они переписываются голубиной почтой.

— Сначала я не искал жену, — признался он однажды, глядя в огонь. Пламя отражалось в его серых глазах, делая их почти золотыми. — Думал, останусь один. Войны, налоги, болезни — на что мне жена, если я могу не пережить завтрашний день? А потом увидел тебя во сне и понял: это знак.

— Я тоже думала, что сны — просто сны, — ответила я, крутя в пальцах чашку. Глина была шершавой и тёплой.

— А теперь?

— Теперь — не знаю, — я подняла на него глаза. — Я Хранительница. Моя жизнь — это земля, заботы, люди. Я не уверена, что в ней есть место для... для такого.

— Для такого? — он улыбнулся, и в улыбке его была мягкая насмешка. — Для счастья, леди Анна?

Я не нашлась, что ответить.

На четвёртый день он попросил Матиаса показать ему магию. Старик нехотя, но согласился — всё же гость, да и Амиран просил не обижать. Он провёл Ричарда в круг рун, начерченный мелом на полу пустой комнаты, дал подержать кристалл — прозрачный, огранённый, в котором пульсировал слабый свет.

Ричард стоял в круге, сжимая кристалл в ладонях. Я видела, как он сосредоточился — брови сошлись, губы сжались, — но кристалл оставался тёплым, не более. Ни вспышек, ни вибрации.

— У вас нет дара, — сказал Матиас, забирая кристалл. — Но есть чутьё. Вы чувствуете магию, даже если не можете ею управлять. Вы могли бы быть хорошим следопытом — чуять нечисть за версту, находить дорогу в лесу, где тропы путают.

— Мне бы и этого хватило, — усмехнулся Ричард, выходя из круга. — Я не собираюсь становиться магом. Я просто хочу понимать её мир.

Он посмотрел на меня, и я отвела взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Перед отъездом — его ждали дела в поместье: поставки зерна, судебные тяжбы с соседями, сезонная ярмарка — мы стояли на крыльце. Шёл снег — уже не робкий, не первые робкие снежинки, а густой, зимний, настоящий. Он укрывал крыши, поленницы, телеги, делая мир белым и чистым. В воздухе пахло морозом и дымом, и где-то вдалеке скрипел снег под чьими-то шагами.

— Я вернусь, — сказал он, поворачиваясь ко мне. На его ресницах таяли снежинки, и в свете фонаря они блестели как слёзы. — Через неделю. Если ты позволишь.

— Позволю, — ответила я, сжимая в рукаве платка амулет.

Он поцеловал мою руку — долго, нежно, не церемонно, а так, будто хотел запомнить тепло моей кожи. Потом вскочил на коня, поправил поводья и тронулся. Я смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом, где старая берёза склонялась над дорогой. Снег быстро заметал его следы, но я видела их мысленно — глубокие, ровные, уходящие вдаль.

— Хороший человек, — сказала Жанна, выходя на крыльцо и кутаясь в шаль.

— Да, — согласилась я, не оборачиваясь.

— И вы ему нравитесь.

— Знаю.

— А он вам?

Я не ответила. Но амулет на груди горел — не жаром, а теплом, ровным, как дыхание. И сердце билось часто-часто, будто пыталось вырваться и догнать всадника на белом коне. Нет, на вороном — он приехал на вороном, а не на белом. Но это не имело значения.

Ночью, лёжа в постели, я думала о нём. О его улыбке — той, что появлялась, когда он слушал мои рассказы о лешем и мавках. О тёплых, сильных руках, которые держали топор и мою ладонь одинаково бережно. О том, как он смотрел на меня — не сверху вниз, как на диковинку, а прямо, как на равную. Может, это и есть любовь? Или только её начало? Та лёгкая, щемящая тяжесть в груди, когда думаешь о человеке и не можешь дышать? Когда каждое его слово запоминается навсегда, а каждое прикосновение оставляет след на коже, невидимый, но жгучий?

— Спи, — сказал Вильгельм из темноты. Я не видела его, но чувствовала лёгкий холод. — Утро вечера мудренее. Завтра будет новый день, и ты увидишь всё яснее.

— Спокойной ночи, — прошептала я, прижимая амулет к сердцу.

За окном шумел снегопад — ровно, мерно, как колыбельная. Зима начиналась. И вместе с ней начиналось что-то новое, чего я не знала раньше. То, что не имело названия, но отзывалось теплом где-то глубоко, под амулетом, под рёбрами, там, где, наверное, живёт душа.